охота гончий

Журнал "Подъем", N 10, 2002 год SEMA.RU > XPOHOC > РУССКОЕ ПОЛЕ > ПОДЪЕМ > Журнал "ПОДЪЕМ" N 10, 2002 год СОДЕРЖАНИЕ ДОМЕН НОВОСТИ ДОМЕНА ГОСТЕВАЯ КНИГА РУССКОЕ ПОЛЕ: ПОДЪЕМ МОЛОКО РУССКАЯ ЖИЗНЬ БЕЛЬСКИЕ ПРОСТОРЫ ЖУРНАЛ СЛОВО ВЕСТНИК МСПС "ПОЛДЕНЬ" ФЛОРЕНСКИЙ ГАЗДАНОВ ПЛАТОНОВ 75 ЛЕТ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ Ю. П. КАЗАКОВА Глеб ГОРЫШИН “СНАЧАЛА БЫЛО СЛОВО...” (Документальное повествование о Юрии Казакове) 1 За спиной у меня садится солнце. Передо мною Белое море. Пахнет водорослью: анфельцией, ламинарией. Анфельцию здесь зовут “хохолки”. Пряди водоросли многоцветные: рыжеватые, лиловатые, с проседью. Анфельцию собирают, сушат; ее сдают-принимают - за хорошую цену. Из анфельции производят агар-агар - необходимый компонент многих вкусностей, в том числе охота гончий позабытых нами пастилы, зефира. Ламинария, вцепившись корнями в камень или ракушку, вырастает в долгие мясистые плети-ленты. Мы знаем ее по консервированным салатам, в сочетании с крилем, с томатным соусом. Это - морская капуста... На берегу пусто (да просится мне рифма: капуста - пусто... это в прозе не поощряется, даже охота гончий в путевых заметках). Только два мужика вытягивают воротом поморскую лодку - карбаз. Где-то стучит мотор. Моторизованный карбаз - это дора, дорка, то есть мотодора, мотодорка... Неподалеку от моря, за поросшим можжевеловыми кустами увалом изгородь; за нею поле. Вдоль изгороди натоптана у медведя тропа. Медведь зачем-то приходит из лесу на берег (потом мы узнаем зачем), уверенно чапает до первых строений деревни. Возможно, мысли его (хотя какие у медведя мысли, у него нюх) направлены в сторону рыбы, так же, как мысли живущих у Белого моря поморов. Так тихо, что слышен стук весел от самого горизонта. На небе вечерние облака, неподвижные, огромные, как Север, сиреневатые, розоватые, дымчатые, палевые, белесые. Весь берег завален плавником, выбеленным водою, солью, солнцем. За спиною у меня песчаные горушки (по-здешнему “угорья”); можжевельник, ельник - малорослые, стланиковые, то есть карликовые. Все устелено брусничником с лаковыми листочками. Журчит малая речка перед тем, как влиться в море, подзапруженная в устье, образовавшая лагуну - вытянутое вдоль моря озерко. Море тихо, лазурно, в нем отражаются облака; на воде столпы охота гончий блики, тихое сияние. Я бывал на восточных наших морях, вот так же сиживал на чурке с блокнотом на колене, со стилом в руке, с задумчивым выражением на лице – над Охотским, Беринговым, Японским морями. Ну, конечно, охота гончий над Балтийским. Над Баренцевым. Добрался до Белого моря. В этом месте рассказа о поездке на беломорский Север моя память или, лучше сказать, моя совесть напоминает, подсказывает, велит начать рассказ с начала, найти первопричину моего хождения к Белому морю (еще был повод, о нем скажу особо). Все на свете связано, одно другим предположено, обусловлено; в самом начале ищи человечка. Ты думаешь, что сам себе выбрал путь, наметил конечную цель, хочешь так думать... Но положи себе руку на сердце охота гончий вспомни: кто-то подвиг тебя совершить первый шаг, соступить с тобою натоптанной колеи, упорхнуть с милого тебе, как кулику, болота... На столе моем (или рядом на полке) книга Юрия Казакова “Северный дневник”, выпущенная издательством “Советская Россия” в 1973 году... И еще до книги, как бакены на воде, рассказы-главы будущей книги: “Нестор охота гончий Кир”, “Белуха”, “Долгие крики”, “Ночь на “Веге”, “Белые ночи”, исповедь-монолог “О мужестве писателя”. С ног до головы, до мозга костей московский человек, Юра Казаков, в недавней - тогда - своей юности музыкант из оркестра, “лабух”, литинститутовец одного с Евтушенко набора, автор рассказов, почему-то вдруг всеми замеченных, не только у нас, но охота гончий всюду (тогда не задумывались почему): “Голубое охота гончий зеленое”, “Арктур - гончий пес”, “Адам охота гончий Ева”, “Некрасивая”, - вдруг закинул за свою могутную в те годы спину рюкзак охота гончий пустился в плавание-поход-хождение - на Север... “Северный дневник” Юрия Казакова обладает необыкновенной силой воздействия на чувства, сознание, воображение, интеллект, даже на опорно-двигательный аппарат - как побудка, позыв к движению, как флюиды восторга пред тем, что мы имеем, что называется нашей Родиной; перед ее студеными морями, вовсе не теплыми берегами, ее людьми с их негромким, несказанным, каждодневным, непременным, как продолжение рода, мужеством - жить на холодной земле, у холодного моря гармоничной, как музыка, красивой охота гончий опасной, как северное сияние, тихой, как море в белую ночь, жизнью. Все эти чувства, оттенки, картины, мотивы, впечатления Казаков внушил нам магией изобразительности своего слова. Он рассказал о Севере на том же языке, на каком охота гончий до него сказывали: другого языка мы не знаем. Но Юра перетряхнул словесную торбу, разрушил все штампы, нанизки; он заново обратился к родному нашему языку, извлек, составил созвучья, как композитор извлекает из эфира свою музыку... В одной статье о Казакове, уже посмертной, - при жизни писателя имя его редко упоминалось в литературной прессе, разве что в критическом плане, - я прочел очень существенную для понимания творчества Казакова замету: “Когда Казакову случалось высказываться о том, что ему как художнику было близко или же, напротив, казалось неприемлемым, он непременно возражал против узкотематической мерки, с какой подчас подходили к той или иной из его вещей. У настоящего писателя, напоминал он, “всегда ощущается что-то еще помимо того, о чем он пишет. Это как в звуке: есть основной тон охота гончий есть обертоны, охота гончий чем больше обертонов, тем богаче, насыщеннее звук”. Казаков с его “чрезмерно” по тем временам богатой словесной палитрой или партитурой - не знаю, как лучше сказать, - с его причудливой, изощренной ритмикой охота гончий какой-то вовсе уж из рук вон жаргонной, уличной, расхристанной (но всегда звучащей, живой) интонацией показался явлением неудобным для привычной классификации, злаком нежданным охота гончий своевольным на ниве нашей словесности. При внимательном – охота гончий целенаправленном - рассмотрении у него еще обнаружили охота гончий “вечные” темы, разумеется, в кавычках. Казаков ни к кому не подравнивался, не становился в общий ряд, охота гончий это все-таки непорядок... И его отнесли в разряд подражателей, эпигонов. Казаков подражает Бунину... Ну, конечно, “не лучшим его образцам”. И пошло, охота гончий поехало... Давайте вспомним, что в ту пору, когда Казаков вымеривал версты в резиновых сапогах с заколенниками, с мешком за спиною, с удочками, ружьем - по каменюгам беломорского побережья, зыбался в карбазах на тонях, спал на пахучих полатях в рыбацких избах, делал записи в блокноте в кубриках промерзших сейнеров, слушал исповеди поморов охота гончий поморок - охота гончий после где-нибудь на Оке в “дубовых лесах” или в Абрамцеве писал рассказы, дарил нам такие жемчужины, как “Никишкины тайны”, “Поморка”, “Манька”... да, так вот... тогда еще не было “деревенской прозы”, не было Шукшина, Федор Абрамов чуть брезжил, Личутиным или Масловым охота гончий не пахло... Юрий Казаков шел первым, как ледокол, прокладывал первопуток. Ну, разумеется, опираясь на опыт... Бунина, Шергина... Когда я читал или слышал о подражании Казакова Бунину, всякий раз прикидывал: как это можно вдруг “подразить” чужому таланту, недостижимому образцу... Ведь если бы это кому-либо удалось... Но художественный талант невоспроизводим, потому он охота гончий талант. Казаковская фраза по-бунински музыкальна, полифонична, живописна, но это музыка охота гончий живопись Казакова. И вечные темы нельзя отменить, ибо они выношены, выстраданы человечеством на долгом его тернистом пути к желанной охота гончий все не дающейся цели всеобщего счастья. Юрий Казаков, с первого своего появления на литературной стезе, стал заметен благодаря редкой самодостаточности, непохожести, цельности личности охота гончий таланта. Казакову достались от природы охота гончий родителей - простых русских людей - завидное здоровье, силушка (смолоду, рано растраченные); высокого роста, косая сажень в плечах, поместительный мощный череп, облысевший по какой-то причине, выставленная вперед нижняя челюсть, выразительный рот с загнутыми кверху уголками, с малость выпяченной, охота гончий как бы в презрительной мине, нижней губой; охота гончий главное - лоб, покатый, занимающий чуть не половину лица; выразительный, штучной выделки нос; светлые, удивительно мягкие по выражению, какие-то беззащитные (всегда защищенные очками) глаза. Казаков обладал неколебимой убежденностью в своей правоте; это нужно было ему для самосохранения, противостояния всякого рода антагонистам, каковых хватало. Он утверждал себя с поистине московской самоуверенной непосредственностью. Его бесцеремонность могла бы кого-нибудь охота гончий обидеть, но она подкупала своей недвусмысленностью, особенным казаковским энтузиазмом. Казакову позволено было то, что другому бы не простили. Помню, однажды (т. е. многажды), по обыкновению воздев указующий перст, выпячивая нижнюю губу, надувая щеки, пфукая, заикаясь (казаковское заикание охота гончий пфуканье хорошо научились изображать В. Росляков, Г. Семенов), Юра наставлял меня (и каждого, кто ему попадался) на истинный путь: “Понимаешь, старичок, надо тебе перебираться из Питера в Москву. Провинция заедает. В Питере литература второго сорта...” Как многие москвичи, да охота гончий не только москвичи, Юра Казаков нимало не сомневался в особом предназначении “первопрестольной”, в ее само собою разумеющихся прерогативах во всех областях охота гончий особо в искусствах, в первосортности московского по отношению к провинциальному. Он исповедовал эту веру с подкупающим простодушием, не кичась, не возносясь, щедро делясь своим достоянием, но... всегда соблюдал дистанцию некоторой высоты над другими... Юра превосходно чувствовал музыку большого города - именно музыку, ибо талант его прежде всего музыкален. Мотивы московских улочек, переулков, дворов, мостовых, светящихся окон, водосточных труб по-весеннему явственно, чутко прозвучали в раннем рассказе-прелюдии Казакова “Голубое охота гончий зеленое”. И потом, совсем в другой тональности, в новелле-интермеццо “Двое в декабре”; городскими мотивами озвучено все творчество Юрия Казакова. И все же... Юрий Казаков - горожанин в первом поколении. Его талант - очень русский, корневой, природный, безошибочно настроенный не только на художественную, но охота гончий на социально-психологическую доминанту переживаемого исторического момента, когда город в России – уже современный в мировом понятии город, но все еще охота гончий большая деревня; жива, крепка, хранит в себе тот самый философский камень нации... Рассуждая о творчестве Казакова, я недаром упомянул “деревенскую прозу”, к которой Казаков не причислен, но охота гончий неотъемлем от нее, как предтеча. Тут охота гончий фарватер - главный путь развития русской советской прозы второй половины века. С необыкновенным даром предвидения умел Казаков нащупать в жизни, воплотить в художественных образах те самые “болевые точки”, к каким приковано внимание настоящей литературы по сию пору. Давайте вспомним поэтические, грустные, острозлободневные, неподражаемые казаковские вещи: “Некрасивая”, “Трали-вали”, “На полустанке”, “Странник”, “В город”, “Легкая жизнь” (этот рассказ напечатан в “Правде”), “Нестор охота гончий Кир”... В рассказе “Нестор охота гончий Кир” Казаковым высказана существенно важная для него философская мысль-максима: “Мне вспоминаются московские наши разговоры охота гончий споры о поэзии, о направленности творчества, о том, что кого-то ругаю, - все это под коньяк охота гончий все с людьми знаменитыми, охота гончий там кажется, что от того, согласишься ты с кем-то или не согласишься, зависит духовная жизнь страны, народа, как у нас любят говорить. Но тут... Тут вот со мной рядом лежат два рыбака, охота гончий все разговоры их вертятся вокруг того, запала вода или нет, пошли “дожжа” или не пошли, побережник ветер или шалонник, опал взводень или нет. Свободное от ловли рыбы время проводится в приготовлении ухи, плетении сетей, в шитье бродней, в разных хозяйственных поделках охота гончий во сне с храпом. То, что важно для меня, для них совершенно неважно. Из выпущенных у нас полутора миллионов названий книг они не прочли ни одной. Получается, что самые жгучие проблемы современности существуют только для меня, охота гончий эти вот два рыбака все еще находятся в первичной стадии добывания хлеба насущного в поте лица своего охота гончий вовсе чужды какой бы то ни было культуры. Но, может быть, жизнь этих людей как раз охота гончий есть наиболее здоровая охота гончий общественно-полезная жизнь? <...> Зачем же им книги? Зачем им какая-то культура охота гончий прочее вот здесь, на берегу моря? Они - охота гончий море, больше нет никого, все остальные где-то там, за их спиной, охота гончий вовсе им неинтересны охота гончий ненужны”. Спустя десятилетие после Казакова той же самой мыслью задастся Шукшин, напишет рассказ “Дядя Ермолай”. В прошлом веке Достоевский в “Мужике Марее”, Лев Толстой - в “Казаках”, в других сочинениях охота гончий философско-этических трактатах, Тургенев - в “Хоре охота гончий Калиныче”. Еще ранее - Радищев, Аксаков, на самой заре нашей словесности - протопоп Аввакум... Вот вам охота гончий вечная тема... “Северный дневник”, я думаю, дал Казакову наибольшее счастье самораскрытия как художнику. Именно - счастье! “Кому как, - писал Казаков в “Северном дневнике”, - охота гончий для меня нет на свете прекрасней, я бы даже сказал торжественней запаха, чем запах свежезасоленной рыбы. Для меня это даже как бы охота гончий не рыбой пахнет, охота гончий всем остальным, что связано с ней, - палубой сейнера, скажем, сетями, водорослями, морем, смелостью охота гончий силой рыбаков, уютом кубриков – мало ли чем! Впервые почувствовал я эту радость охота гончий напряженность в Пертоминске на Белом море...” Именно за этим отправился на Север - смолоду охота гончий навсегда - столичный, с первых рассказов знаменитый на весь мир писатель (я слышал, с одной высокой трибуны Казакова как-то обозвали “московским снобом”; это уже от зависти, трудно удержаться, заняв трибуну) - чтобы самоосуществиться, то есть за счастьем согласия с самим собою, необходимым каждому смертному, художнику - стократно. Каждый настоящий писатель по-своему ищет предмет для разговора с читателем - мужского, без дураков... “Не знаю отчего, но меня охватывает вдруг острый приступ застарелой тоски - тоски по жизни в лесу, по грубой, изначальной работе, по охоте. Давно-давно уже приходит ко мне иногда, является охота гончий молча стоит охота гончий смущает картина моря или реки охота гончий дом на берегу, дом в ущелье, сложенный из хороших бревен, дом с печкой охота гончий коричневыми, слегка прокопченными балками. И моя жизнь в этом доме охота гончий на берегу моря, охота гончий моя работа - ловить ли семгу, рубить ли лес, сплавлять ли его по реке... Разве это не выше моих рассказов или разве это помешало бы им? Наверное, это бы сделало их крепче охота гончий достоверней. Потому что мужчина должен узнать пот охота гончий соль работы, он должен сам срубить или, наоборот, посадить дерево, или поймать рыбу, чтобы показать людям плоды своего труда, - вещественные охота гончий такие необходимые, гораздо необходимей всех рассказов!” Мысль эта не нова охота гончий общечеловечна; ее тоже можно отнести к разряду вечных... Как - помните? - у Толстого в “Казаках” московскому молодому человеку Оленину “послышался голос другой жизни, призывавшей его, - жизни трудов, лишений, деятельности”. “Эк, куда хватил!” - могут мне возразить. В наше время такие порывы, “рефлексия” кажутся неуместно-странными: есть множество других точек для приложения сил, для общественно-полезной деятельности, выявления мужских начал. И совсем уж неприличной показалась некоторым критикам “исповедальность” Юрия Казакова, охота гончий следом за ним охота гончий других идущих в литературу талантливых (исповедальность охота гончий бесталанность несовместимы)... Само понятие “лирическая проза” было подвергнуто остракизму надолго (до сего времени). Казакову нечем было бы крыть (пойманная им рыба, добытая дичь, пот охота гончий соль остались неучтенными), если бы не привезенный им с Севера “Северный дневник” - продукт чисто духовного свойства, образец исповедальной, лирической прозы, факт гражданского мужества писателя - вполне ощутимый, весомый, с годами прибавляющий в весе вклад в то, что мы называем национальным духовным достоянием; явление русской советской литературы конца шестидесятых годов, ничем другим не заменяемое. Проведя большую, во всяком случае наиболее плодотворную часть своей жизни в странствиях, походах, в каких-нибудь уединенных домах с потемневшими балками, Казаков не то чтобы оставался неуязвимым для своих оппонентов; он был уязвим охота гончий раним; его общественный темперамент, его талант, чувствительный к перепадам температуры, его постоянно настроенный на главную волну жизни интеллект, в высшей степени присущее ему чувство собственного достоинства - требовали справедливости. Ответить своим зоилам “открытым текстом”, ввязаться в полемику, привести контраргументы - это писателю не дано, не принято: не находится места в печатном органе. Казаков искал опору в мужестве, излагал свое кредо в предельно исповедальном тоне. Так появился программный для Казакова очерк-монолог “О мужестве писателя”. Он был написан ночью в номере архангельской гостиницы, перед походом. Правильнее сказать, не “написан”, охота гончий “записан” как крик души... Для нашего, то есть одного с Казаковым, литературного поколения монолог “О мужестве писателя” послужил своего рода Аннибаловой клятвой - не убьюсь высокого слова, Казаков его не боялся. “О мужестве писателя” написано чисто по-казаковски, с воздетым кверху указующим перстом - охота гончий поражающей сердечной обнаженностью, беззащитностью. В этом монологе нет ни словечка, ни запятой просто так, для округлости слога; чертовки трудно выкроить из текста цитату... “Когда ты вдруг взглянешь на часы охота гончий увидишь, что уже два или три, на всей земле ночь, охота гончий на огромных пространствах люди спят или любит друг друга охота гончий ничего не хотят знать, кроме своей любви, или убивают друг друга, охота гончий летят самолеты с бомбами, охота гончий еще где-нибудь танцуют, охота гончий дикторы всевозможных радиостанций используют электроэнергию для лжи, успокоения, тревог, веселья, для разочарований охота гончий надежд. А ты, такой слабый охота гончий одинокий в этот час, не спишь охота гончий думаешь о целом мире, ты мучительно хочешь, чтобы все люди на земле стали, наконец, счастливы охота гончий свободы <...> Но самое главное счастье в том, что ты не один не спишь этой глубокой ночью. Вместе с тобой не спят другие писатели, твои братья по слову (в этом главная опора для Казакова, исток его мужества - в “братьях по слову”! - Г. Г.). И все вместе вы хотите одного: чтобы мир стал лучше, охота гончий человек человечнее. У тебя нет власти перестроить мир, как ты хочешь. Но у тебя есть твоя правда охота гончий твое слово. И ты должен быть трижды мужествен, чтобы, несмотря на твои несчастья, неудачи охота гончий срывы, все-таки нести людям радость охота гончий говорить без конца, что жизнь должна быть лучше”. Юрий Казаков не реставрировал известные до него (может быть, подзабытые) красоты русского Севера; он с каким-то неиссякаемо-счастливым упоением (для писателя - охота гончий для читателя) одушевлял, одухотворял, художественно запечатлевал простые вещи, судьбы, сообщал всему необыкновенную живость, современную, в лучшем смысле, экспрессию. Возьмем хотя бы лодки, эти самые карбазы охота гончий доры - Юра не уставал восхищаться ими... “Вообразите гребцов-спортсменов, - как они откидываются назад, как рвут весла на “восьмерках” - каждый одно, - как упираются ногами, какие у них натренированные тела, как они все разом, по команде, сжимаются охота гончий распрямляются. Но ничего похожего здесь нет. Здесь сидят свободно, раскорячив, подогнув ноги, охота гончий весла не в уключинах, охота гончий в колышках, гребут часто, почти не откидываясь, но карбас (где “карбас”, где “карбаз”, можно охота гончий так, охота гончий эдак. - Г. Г.) движется быстро, мощно разваливает волны, вздымается охота гончий опадает, охота гончий люди спокойны, глядят по сторонам, руки их на веслах лежат тяжело охота гончий крепко - они так могут грести весь день, разговаривать, смеяться, покуривать”. Казаков обладал драгоценным для писателя даром перевоплощения в своих героев. Иные хватаются за магнитофон, за словари народных наречий, за блокнот, стенографию; Юрий Павлович писал речь своих персонажей по слуху; слух у него абсолютный; камертон всегда при себе. Речевые характеристики у Казакова, как ни у кого, богаты теми самыми обертонами... Тут мне опять хочется поцитировать моего любимого автора, моего - увы! - покойного друга. Не только читать, охота гончий именно переписывать Казакова - одно удовольствие: особенно ощущаешь нерв, мышцу фразы... “- А вот слушай! - Титов прихлебывает пуншик, двигается по лавке охота гончий закуривает. Кофейные глаза его радостно блестят. - Вот, скажем, так, начнем с севера. Север - он так охота гончий будет север. Это ветер дикой, с океана холодный охота гончий порато сильный! Дальше идет полуношник, это тебе будет северо-восток. Этот тоже дикой, еще, пожалуй, похуже севера. Пойдем дальше. Дальше будет восток, восток, значит. А еще – обедник - это как бы юго-восток. Эти ветра ничего, хорошие... Дальше будет летний, южный, с гор идет, волон у нас возле берега почти не дает, этот тоже ничего. Шалоник, юго-запад, тот днем дует, ночью стихает, так охота гончий знай! Запад - он охота гончий по-нашему запад. Ну охота гончий последний тебе ветер - побережник, как бы сказать, северо-запад. Тот дикой, холодный охота гончий взводень большой роет, худой ветер!” Сообщить читателю о поморских ветрах Казакову так же необходимо, как о карбазах или семге. Какое же Поморье без обедника, шалоника, карбаза, семги? Но прежде всего - о поморах, потом уже о другом; пусть поморы сами увидят, расскажут. Казаков относится к поморам, как вообще ко всем людям труда, долга охота гончий чести, с каким-то благоговейным - без заискивания охота гончий сюсюканья - удивлением. Может быть, способность удивляться “тихому мужеству” (излюбленное определение Казакова) незнаменитых людей охота гончий есть одна из пленительных составляющих казаковского таланта. В “Северном дневнике” десятки персонажей - поморов, поморок, встреченных странствующим литератором на побережье, с художническим тщанием выписанных, не всегда симпатичных автору (Казаков объективен предельно), но бесконечно интересных, удивительных художнику. В мыслях, судьбах, образе жизни своих героев, в их “тихом мужестве” писатель находит созвучие, подтверждение собственным творческим установкам, обязательно максималистским. И он тут же, с казаковским прямодушием, делится ими с читателем: “Литературная правда всегда идет от правды жизни, охота гончий к собственно писательскому мужеству <...> писатель должен прибавить еще мужество летчиков, моряков, рабочих - тех людей, о которых он пишет. <...> На какое-то время он должен стать, как они, геологом, лесорубом, рабочим, охотником, трактористом. И писатель сидит в кубрике сейнера вместе с моряками, или идет с партией через тайгу, или летает с летчиками полярной авиации, или проводит суда Великим Северным путем”. В череде многих лиц писатель вдруг открывает для себя лицо Героя в высшей степени, с большой буквы. Это - ненец Тыко Вылка, первый председатель Совета Новой Земли, художник, Учитель. Его уже нет в живых, но он оставил по себе память, духовное сияние своего тихого мужества. Свидетельств, вещественных знаков памяти по Тыко Вылке осталось немного. Казаков воссоздает образ “мальчика из снежной ямы” по художественному наитию. Его увлекает судьба, характер талантливого ненца; человеческие принципы Тыко Вылки отвечают тому, что ищет писатель в людях, о чем он мечтает в северных странствиях или в дубовых лесах на Оке. Вначале очерк о Тыко Вылке - “И родился я на Новой Земле” - в “Северном дневнике”. Потом сценарий фильма о Тыко Вылке. Фильм мы увидим, когда Казакова уже не будет в живых. И повесть “Мальчик из снежной ямы” мы прочтем в “Новом мире” тоже без него. Очерк “И родился я на Новой Земле” Казаков предварил эпиграфом из Евг. Евтушенко (им же вовлеченного в “северную одиссею”): И я восславил Тыко Вылку! Пускай он ложку или вилку держать как надо не умел - зато он кисть держал как надо, зато себя держал как надо! Вот редкость - гордость он имел! Казаков процитировал своего знаменитого (в то время) сотоварища по странствию охота гончий тут же ему возразил. А как же?.. “Гордость - не то слово, конечно... Вылка не был горд, он был добросердечен охота гончий храбр, он был Учитель. Он учил не только ненцев, но охота гончий русских, он говорил: не бойтесь жить, в жизни есть высокий смысл, охота гончий радость, жизнь трудна, но охота гончий прекрасна, будьте мужественными охота гончий терпеливыми, когда вам трудно!” В этом кредо охота гончий самого Юрия Казакова, писателя, гражданина. “Северный дневник”, как охота гончий все рассказы, книги Казакова, в критической степени заразителен, то есть он заражает тебя чем-то таким, очень казаковским, ты заболеваешь тоскою по Северу, томишься собственной недостаточностью в сравнении с Казаковым: он там охота гончий там побывал, охота гончий ты домоседничаешь, что не есть хорошо охота гончий т. д. охота гончий т. п. Казаков - агрессивный писатель, он все время в наступлении на тебя, читателя (тем более, ежели охота гончий сам ты пописываешь), он захватывает тебя, подчиняет своему темпераменту, даже указывает, по какому ветру держать тебе нос. Помните, в самом начале этих записок (я их начал, сидя на чурке на берегу Белого моря у деревни Лопшеньга, в самых что ни на есть казаковских местах) я обратился мыслью к тому, что побудило меня, как говорится, на склоне лет добраться до Белого моря. Ну, конечно, “Северный дневник” Юрия Казакова, написанный им в 1960 году, вышедший отдельной книгой вкупе с другими северными вещами в 1973-м. Да, так оно охота гончий было... Юра Казаков заразил меня своим Севером, которым сам был хронически болен. Стоило ему разлучиться с Севером, охота гончий появлялись в его писаниях жалостливые нотки, хоть плачь (надо думать, охота гончий плакал)... “И вот вечерами в теплом доме на Оке я вспоминаю Север. В дом ко мне как бы приходят механик Попов, охота гончий лоцман Малыгин, охота гончий капитан Жуков, охота гончий рыбак Котцов, охота гончий Пульхерия Еремеевна, охота гончий ненцы - все, кого я упомянул в своих записках охота гончий кого не упомянул, все тихие герои, всю жизнь свою противостоящие жестокостям природы. Они приходят, охота гончий кивают мне, охота гончий зовут опять туда, к ослепительным небесным чертогам, на мрачные берега, в высокие свои дома, на палубы своих кораблей. Жизнь их не прошла с моим отъездом, она идет, неведомая в эту минуту мне, охота гончий когда они уходят к себе, мои тихие герои, я знаю: они уходят работать, уходят трудами рук своих охота гончий напряжением душ творить охота гончий приближать наше великое будущее. Я жалею, что о многом не написал, многое пропустил, быть может, очень важное. Я хочу снова попасть туда. Потому что Север только начинает жить, его пора только настает. И мы застанем эту пору, при нас она грянет охота гончий процветет со всей силой, доступной нашей эпохе”. Еще раз напомню, что это написано в 1960 году. Казакову тогда было тридцать два года, охота гончий мне охота гончий того меньше. Конечно, я плакал, когда читал казаковские пассажи. Многое чтение охота гончий особенно писание - такое дело, предрасполагает к чувствительности. Я был заражен, завербован – не знаю, как лучше сказать, - казаковским Севером. Да тут еще в “Северном дневнике” - гимн дороге, почти как у Гоголя - птице-тройке... “В дорогу, в дорогу! Я хочу говорить о дороге. Отчего так прекрасно все дорожное, временное охота гончий мимолетное? Почему особенно важны дорожные встречи, драгоценные закаты, охота гончий сумерки, охота гончий короткие ночлеги? Или хруст колес, топот копыт, звук мотора, ветер, веющий в лицо, - все плывущее мимо назад, мелькающее, поворачивающееся?.. Как бы ни были хороши люди, у которых жил, как бы ни было по сердцу место, где прошли какие-то дни, где думалось, говорилось охота гончий слушалось, охота гончий смотрелось, но ехать дальше - великое наслаждение! Все напряжено, все ликует: дальше, дальше, на новые места, к новым людям! Еще раз обрадоваться движению, еще раз пойти или поехать, понестись – неважно на чем: на машине, на пароходе, в телеге, на поезде ли... Едешь днем или ночью, утром или в сумерки, охота гончий все думается что-то, что было назади, вчера, - это хорошо, но не так хорошо, как будет впереди”. Я не мог устоять перед казаковским напором, собирал пожитки охота гончий отправлялся куда-нибудь... на Кольский полуостров, на Алтай, на Ангару, в Забайкалье, на Восточный Саян, на Курилы, на Командоры. Ехать на казаковский Север с надеждой что-нибудь написать... Юра не оставлял ни малейшей надежды. Я пускался в дорогу с надеждой, дорога ни разу не обманула меня. В октябре 1971 года я получил письмо от Казакова. Оно написано от руки (чаще Юра писывал на машинке). Почерк у него убористый, отчетливый, малость небрежный, строчки внаклон - элегантный... Взяв на себя право публикации казаковских писем ко мне, я испытываю сложные чувства: одно дело быть эссеистом, мемуаристом, но другое - публикатором. Написанное Казаковым четверть века тому назад никем, кроме меня, пока что не читано, мне одному охота гончий предназначено. Как быть без хозяина: предать гласности или оставить так? Казаков писал письма с труднообъяснимой - по нашим временам - щедростью, как их писали в дотелефонную, даже в дотелеграфную пору, с искрометным талантом, с язвительным умом, с озорством охота гончий фантазерством, со свойственной ему бесцеремонностью, свободою в выражениях, оценках охота гончий всегда с какой-нибудь идеей. Что-то такое вдруг его осеняло, - он охота гончий писал. Я знаю, множество казаковских писем хранится в домашних архивах Виктора Конецкого, Георгия Семенова, Виктора Лихоносова, Василия Рослякова охота гончий многих-многих других, известных охота гончий неизвестных. (Казаков писал письма рыбаку деревни Лопшеньга Вячеславу Ивановичу Яреньгину; нынче рыбак, как говорят в поморских селениях, померши; письма Юрия Павловича хранит хозяйка Яреньгина Александра Михайловна.) И я хочу, чтобы письма Юрия Казакова увидели свет, чтобы мы, жившие вместе с ним, охота гончий те, кто моложе нас, вслушались бы в голос писателя в тот момент, когда его осенила какая-нибудь идея-мечта или взбрело ему на ум что-нибудь очень понятное по-житейски; Казаков был всецело земной человек. Итак... “Привет, старче! Я тут с болезненной скуки протянул свою исхудалую руку, выковырнул твою книжку, начал читать про рыбаков охота гончий вот не утерпел, решил тебе написать, поделиться, так сказать. Понимаешь, уже года три меня преследует мечта поплавать по нашим рекам охота гончий озерам и, может, даже по Б. морю на суденышке, желательно, конечно, на своем (подчеркнуто Ю. Казаковым). После долгих раздумий я пришел к выводу, что лучше, чем мотодора, для этого ничего нет. И даже узнал, где их делают. В Архангельске, братец ты мой, на соломбальской судоверфи. И двигатель у них дивный, безо всякий свечей охота гончий прочей электрической фиговины, охота гончий корпус мореходный, я интересовался, говорят, тамошние рыбаки не боятся на них ходить при волне до 8 баллов. Но дорого! <...> А поплавать смерть охота! <...> Наконец, меня осенило (вот именно: осенило! - Г. Г.) Аренда! Ведь владельцы всяких катеров не все же время на них плавают. И не все уж так дрожат за свою посудину (в этом пункте Казаков малость прекраснодушен в отношении своих соплеменников. - Г. Г.), что не дают чужой ноге на нее ступить. Может, кто-нибудь охота гончий сдает в аренду свои плавсредства. Ваш Питер самый плавучий город, вот я охота гончий подумал, м. б. ты на досуге разузнаешь про аренду. Вот славно бы в мае сплавать, пройти по Волго-Балту или куда угодно. Мотодору ты знаешь? Скуластая, бокастая охота гончий с одинаковыми кормой охота гончий носом. Узнай, милый, про это дело охота гончий напиши мне. А то мы с тобой не охотились охота гончий не рыбачили вместе, охота гончий только пьянствовали иногда, охота гончий ведь это дурно. Сижу охота гончий помаленьку тюкаю свой сев. очерк. Вот в 72 году выйдет сев. дневник, пришлю тебе, если буду жив. Мотодора еще знаешь чем мне нравится? Ей на борт наступишь, она охота гончий не дрогнет, охота гончий то эти все катера - в них бабу ласкаешь с риском для жизни. <...> Целую! Ю. К охота гончий з охота гончий к о в”. Письмо само по себе требует затраты душевных сил, оно представляет собою в некотором роде разрядку, освобождение от обуревавших тебя каких-то не до конца ясных мечтаний, предположений, забот. Теперь заботы высказаны, они уже не только твои, но охота гончий переложены на чьи-то плечи... После обмена посланиями, изобилующими всякого рода заманчивыми приглашениями-предложениями в смысле вояжей, охот-рыбалок охота гончий прочего такого самого лучшего в жизни (замыслы Казакова всегда по-московски с размахом: гулять так гулять), решительно никаких действий не предпринималось. Миги активной нашей переписки сменялись годами забвения. Слишком разно мы жили с Юрой Казаковым, охота гончий если когда встречались (редко, редко), то никакого слияния душ у нас не наступало. Казаков по природе своей был... ну, что ли, солистом. В любом сообществе (городском, литературном) он занимал трибуну, вещал, изрекал, поучал, сообщал, наборматывал, курлыкал охота гончий мурлыкал. Слушать других столичных златоустов Казаков не умел, разве что - на моей памяти – Юрия Домбровского... Я иногда думал о том, каково Казакову странствовать по северу с Евтушенко, таким же, как он сам (может быть, еще больше), солистом-оратором, не умеющим слушать, - это у них общее, может быть, еще из Литинститута... Надо думать, такое сходство охота гончий помогло Казакову с Евтушенко выносить друг друга в странствии: каждый занимал трибуну, молотил свое - без обязательства охота гончий потребности слушать. Зато с какой нежностью-гордостью упоминает Юра в своих записках “знаменитого друга”, как вдруг округляет он охота гончий без того округлые свои глаза... Говоря по чести, дружба моя с Юрой Казаковым, наивысшие взлеты, мгновения нашей дружбы запечатлены, главным образом, опять же в эпистолярном жанре. Стоило нам сойтись с Юрой - в Москве, Ленинграде, Переделкине, Салеевке, у него на даче в Абрамцеве, - охота гончий я скоро уставал от моего знаменитого друга, слишком много в нем было всего: таланта, мудрости, высшего знания, мощи духа охота гончий тела, постоянной готовности пикировать. И еще какой-то печали: что-то знал Казаков о жизни или о смерти, об отпущенных ему сроках, чего не знали другие; что-то он видел там впереди. Была в нем отъединенность от всех, особость... В феврале 1974 года Юра прислал мне книгу “Северный дневник” с портретом охота гончий с трогательной, сердечной - как он это умел - дарственной надписью: “Дорогому Глебу Горышину - путешественнику - от друга охота гончий тоже путешественника. Будь здоров, Глебушка. Ю. Казаков. Абрамцево”. Эта надпись для меня как посвящение в сан путешественника. Эта книга мне дорога, всегда у меня на виду, под руками. “Северный дневник” Казакова охота гончий еще “Характеры” Шукшина с дарственной надписью на титуле - приглашением к путешествиям охота гончий встречам “где-нибудь на Руси...” Ранним утром 29 ноября 1982 года Юрия Казакова не стало. Он принял смерть с тихим мужеством, как говорят в поморских селениях: “ушел на долгий отдых”. Накануне Виктор Конецкий читал мне только что полученное от Юры Казакова из больницы письмо - по-казаковски обстоятельное, длинное, с необидными колкостями, с юмором, с надеждой на что-то хорошее впереди, с сокрытой с строках печалью. Казаков пожурил Конецкого за его повесть “Третий лишний”, в том смысле, что писатель не может быть лишним среди людей, в любом сообществе; он охота гончий есть то бродило, что подымает жизнь до искусства. Это - любимая мысль Казакова; ему вообще были чужды какие бы то ни было комплексы. И Казаков делился с товарищем планами на будущее - пожить где-нибудь в тихом доме в лесу, пописать рассказы о чем-нибудь, что приятно вспоминать: о встречах с какими-нибудь красивыми охота гончий загадочными девушками, о первой или не первой любви. И в самом конце письма, в последней строчке Юра прощался с другом, на всякий случай. Даже в лучшие свои времена он обязательно оговаривался чуть не в каждом письме, как Лев Толстой: “е. б. ж.” К Виктору Конецкому Юрий Казаков питал особые чувства: одно дело их отношения на ниве литературной охота гончий совершенное иное казаковский интерес к Конецкому - полярному капитану. Конецкий обладал тем, о чем Казаков лишь мечтал: всецелым знанием плывущего в море судна, способностью написать - в лирическом ключе - жизнедеятельность работающего корабля как живого организма, ощущая себя его частью, с капитанского мостика. Это Казаков ценил в Конецком превыше всего другого, любовался своим другом-капитаном, ставил его в пример пишущим как образец-эталон слиянности мужской моряцкой судьбы охота гончий таланта. В рассказах Юрия Казакова на морскую тему улавливается нечто “конецкое”. Особенно характерен в этом смысле рассказ “Проклятый север”. Через год после смерти писателя в издательстве “Советский писатель” вышел сборник его рассказов, очерков, литературных заметок “Поедемте в Лопшеньгу”. В Лопшеньге Казаков живал, описал эту полюбившуюся ему поморскую деревню уже в раннем своем рассказе “Никишкины тайны”. “Бежали из лесу избы, выбежали на берег, некуда дальше бежать, остановились испуганные, сбились в кучу, глядят завороженно на море... Тесно стоит деревня! По узким проулкам деревянные мостки гулко отдают шаг. Идет человек - далеко слышно, приникают старухи к окошкам, глядят, слушают: семгу ли несет, с пестерем ли в лес идет или так... Ночью, белой, странной, погонится парень за девушкой, охота гончий опять слышно все... Чуткие избы в деревне, с поветями высокими, крепко строены, у каждой век долгий - все помнят, все знают...” И еще, в “Северном дневнике”: “Раз в два или три дня на солнечной светлоте берега, на грани воды охота гончий земли появлялась одинокая фигурка женщины. Приближалась она медленно. Следы этой женщины, если посмотреть потом, были частыми, усталыми. Она волочила ноги охота гончий ступала нетвердо. Следы скоро заравнивало водой, охота гончий старуха молча, хмуро отдав почту рыбакам, уходила дальше охота гончий скоро скрывалась за голубым крутом мысом. Ходила она из Лопшеньги в Летний Наволок. Расстояние между этими деревнями было тридцать пять километров. Жизнь человека полна подвигов, охота гончий это слово очень полюбилось нашим литераторам. Но, странно, я никогда не слыхал его от людей, творящих эти самые подвиги. Они никогда не рассказывали как о подвиге о своей трудной работе, полной иногда смертельных опасностей”. “Поедемте в Лопшеньгу” - это очерк о Константине Георгиевиче Паустовском, который Юру Казакова очень любил. И Юра Казаков тоже любил Паустовского. Работая над очерком “Поедемте в Лопшеньгу”, Казаков почему-то вдруг вспомнил меня (наверное, я в это время думал о нем) - охота гончий упомянул в тексте, будто позвал меня туда, в Лопшеньгу! Я прочел этот очерк, когда Казакова уже не было на свете. Тут как раз представился случай поехать в Лопшеньгу: в Ленинграде нашелся мне спутник, родом из Лопшеньги, коренной помор, собравшийся в отпуск к родителям. Перед тем как пуститься в дорогу, я побывал на Ваганьковском кладбище, постоял над могилой моего друга с поморским деревянным крестом, увенчанным поморским повершьем-угольником... Ранним утром погожего осеннего дня теплоход “Соловки” кинул якорь на рейде против сбежавшей с холмов к морю деревни. Я жадно вглядывался в открывшуюся мне панораму бескрайних синих лесов на холмах, катящего белые валы моря, в дышащую теплом своих жилищ, пускающую дым в небо деревню Лопшеньгу - охота гончий казалось мне, кто-то очень знакомый глядит мне в самую душу - оттуда, с Летнего берега, давно меня ждет... 2 Сильно пахнет морской водорослью. Чуть плещет в берег морская вода. Чуть пригревает затылок охота гончий уши вечернее солнце. Утром с палубы видно было, как охотятся за селедкой две белухи. Я поделился этим наблюдением со стоявшим рядом со мною помором. Он поправил меня: “Не две, охота гончий три”. На лоне вод заметны колья, вбитые в дно; к ним крепят сети; это заколы, семужьи “тони”. Шел мимо помор, поговорили; я сказал: “тоня”, помор поправил меня: “тоня”. У самой воды шустро прыгают трясогузки. На воде сидят чайки. “Если чайки сядут в воду, жди хорошую погоду”. Помор в Соловках оспорил эту, одну во всех чаячьих местностях, примету: “Как штормит, так они охота гончий садятся, любят в волне...” Поморы - народ серьезный, с собственной точкой зрения на каждый предмет. Вчера... нет, теперь уже позавчера... теплоход “Соловки” шел по Северной Двине, вдоль штабелей леса, пиломатериалов, труб, кранов, лесовозов, болотистых низин, жидко-лиственных лесов. Население теплохода скапливалось у дверей ресторана. В первых рядах колготились поморские бабки (на Белом море их зовут “женками”). Ресторан должен был открыться через три часа по выходе “Соловков” из Архангельска. Женки простодушно делились друг с дружкой своим предвкушениями: “Поедим вкусненького!” С той же мыслью за теплоходом летели толпою чайки. Это были кургузые, небольшие, с белыми крыльями, городские или пригородные чайки. Они переговаривались друг с дружкой о том же, что охота гончий женки: “Поедим вкусненького!” Некоторые чайки, выбившись из сил, вытягивали прижатые к брюшку, тонкие, вывернутые в коленных суставах ноги, становились на антенны теплохода, стояли, задрав хвосты, сложенные в форме латинской буквы V. Стоять так подолгу, то есть ехать на теплоходе зайцами, чайки стеснялись охота гончий принимались гортанно квохтать, махать крыльями, объяснять, как много они потрудились в жизни на общее чаячье благо; имеют же право на короткий отдых. И снимались с антенн, уступали место другим. Наутро в открытом Белом море я увидел двух чаек другого вида (или подвида) - чернокрылых. Подкрылья белые, белое чаяье тело-гондола совершенной аэродинамической формы - охота гончий черные траурные крылья. Нет песни о чернокрылых чайках, поется только о белокрылых, но в Белом море почетным эскортом за теплоходом “Соловки” летели две чернокрылые чайки. Потом появились охота гончий серые чайки, рябоватые, в крапинках, грузноватые, необлетавшиеся клуши, сей год явившиеся на свет. В первую ночь плавания все вышло не так, как должно было выйти. В море стало качать, под утро теплоход кинул якорь (“яшку”) на рейде против Лопшеньги, однако никаких плавучих средств от берега не отваливало: силен был накат. Те, кому надлежало ступить на берег лопшеньгской республики (так величают здешние поморы свою обетованную землю), вышли с вещами к трапу, вглядываясь в море охота гончий берег. Накатывали валы с белыми гребнями, забылось судно. Учительница математики Нина, направленная в Лопшеньгу после Петрозаводского пединститута, жестоко маялась морской болезнью: берег рядом - охота гончий не соступить на него. Чаящие перевоза пассажиры то вдруг что-то улавливали движущееся, черное среди белоголовых валов, то теряли из виду. От напряженного вглядывания у всех уставали глаза. Теплоход отстоял (отзыбался) час, снялся с якоря, пошел дальше. К утру стихло, не совсем стихло, ровно настолько, чтобы поморы деревни Летний Наволок (в прошлом деревня звалась Дураково) смогли бы прыгнуть на своих карбазах охота гончий мотодорках через накат. Суденышки ринулись от берега к пароходу врассыпную, каждое по своему - наикратчайшему - радиусу. В лодках сидели, стояли радостные по случаю парохода, субботы или еще по каждому случаю поморы, простоволосые, белокурые, голубоглазые, ясноликие - исконно русская новгородская порода. Потомки новгородских землепроходцев, воителей, ушкуйников, гусляров с какой-то непостижимой грацией балансировали на довольно крутой зыби у борта теплохода, взбираясь на борт по веревочному трапу, передавали наверх охота гончий вниз мешки, посылочные ящики, баулы, авоськи, жестяные банки с кинофильмами, грудных младенцев, втягивали наверх, принимали внизу своих женок, бабушек. Они спрыгивали в пляшущие лодки, подобно Икарам, только без крыл за плечами. Летели брызги, пенилось море, ревели моторы. В большой баркас сгружали с теплохода капусту. Море не то чтобы смеялось, но у него было доброе, озорное, субботнее настроение. Ближе к вечеру пароход “Соловки” стал втягиваться в бухту, прошел мимо двух Заячьих островов - Большого охота гончий Малого, пристал к пирсу. Двое швартовых мужиков набросили на кнехты швартовы. Можно стало сойти на твердую почву, подняться по мосткам к Соловецкому монастырю, удостовериться в том, что он существует въяве, не только в альбомах охота гончий на открытках... На монастырской стене дощечка с надписью: “... заложен в 1436 году”. И не понять, не представить себе, какими голиафами заложен, какими добрыми молодцами были соловецкие монахи, здешние мужики охота гончий пришлые мастеровые, как они закинули, взвалили друг на дружку исполинские камни, как скрепили их в монолит - на века... И приходили в голову какие-то близко лежащие, далеко от корня российской словесности отстоящие слова: “форпост”, “фундамент”... Что-то, правда, было фундаментальное в этих тысячепудовых каменюгах, воздвигнутых в стены - в подпору не только Соловецкой обители, но охота гончий державе. На сих камнях зиждилась, стояла Россия. Никто не смог их поколебать, стронуть с места. Сбили кресты, колокола; похилились купола; стены остались - напоминанием об основе. На подворье монастыря бродили праздные, снулые туристы. И какая-то отчужденная жизнь воспроизводилась вокруг стен. Темнели воды Святого озера. По ту сторону Белого моря алела низкая кайма зари. Сиял огнями теплоход “Соловки”... Все это в свое время увидел, пережил как художник Юрий Казаков... “Море - как стекло. И клюквенная полоса на горизонте (найдено слово, присущее этому месту, - клюквенная! - Г. Г.), охота гончий облака, охота гончий черные карбазы на якорях, охота гончий мокрые черные камни – все отражено в его зеркальности. Идет прилив. На песчаном дне между камней ручейки заполняют ямки, следы чаек. Отвлечешься чем-нибудь, потом глянешь на воду: камень, который только что высоко охота гончий черно торчал из воды, теперь почти скрылся, только мокрая лысинка розовеет, отражая небесный свет, охота гончий вода возле этой лысинки - бульк, бульк! Чмок, чмок! Чайки невдалеке, как нерастаявшие льдинки, бело-голубые, спят на воде, торчком подняв хвосты...” Надо кончать цитату, охота гончий страсть неохота ее кончать, так бы все охота гончий переписывал Казакова. Одних только всяких “бульк, бульк, чмок, чмок” или еще “брлём, брлём, пу-пу-пу” у него наберется на целый словарик звукоподобий. Казаковское ухо всегда настроено на звучащий мир, как звукоуловитель. ... Истекало время стоянки нашего теплохода у соловецкого пирса. Вся атмосфера осеннего вечера в Соловках проникнута была грустью, как солью - Белое море. Непрошенные, являлись скучные мысли. “Ну что же... Вот - Соловки. Побывали. Отметились. Прикоснулись. Может статься, когда-нибудь, в бестолковом хвастливом споре о том, кто где был, что выше охота гончий лучше, всплывет охота гончий это: “Я был в Соловках...” Хотя... охота гончий спорить-то не о чем. Ну, был охота гончий был, так что же?” 3 Юра Казаков в первый раз добрался до Соловков в 1956 году: вначале на Летний берег, в Пертоминск, оттуда - пешком, на карбазах – до острова Жижгина, охота гончий на шхуне в Соловки. Он исходил острова, надышался здешним воздухом, просолился солью особенной соловецкой печали, не ушел до тех пор, покуда ощутил в собственных костях каменную тяжесть исторической памяти. Через десять лет опять явился в Соловки, сравнил, что было, что стало, охота гончий написал “Соловецкие мечтания” в том самом жанре лирической прозы, который давал писателю необходимый ему простор самовыражения – от нежных признаний в любви до по-граждански страстных раздумий о судьбах русского Севера, роли его святынь в современной жизни. В “Соловецких мечтаниях” Казаков по-художнически зримо, с публицистической остротою свидетельствует о том, что сталось с Соловецким монастырем, скитами на островах; сердце писателя уязвлено утратами, разрухой, поруганием, постигшими Соловки...” “Зачем же было мстить камням охота гончий стенам, зачем было исключать богатейший, хозяйственно развитой край из экономики области охота гончий страны? Неужели за то только, что стены эти выложены монахами? А монахами ли только они выложены? Нет, в этих стенах труд сотен тысяч поморов, приезжавших на разные сроки - “по обещанию” - на протяжении сотен лет...” Казаков взывает к памяти, совести, почему-то вдруг отключенному здравому смыслу: “Соловки нужно спасать! Потому что русскому человеку нужна история. Нам просто необходимо постоянно иметь перед глазами деяния наших предков, далеких охота гончий близких, потому что без гордости за своих отцов народ не может строить новую жизнь. Сыны отечества - это великий титул, охота гончий нам нужно всегда помнить об этом!” И он верует в силы благие, мечтает, со свойственным ему максимализмом, с хозяйственной конкретностью, с безудержным замахом, - в мечтаниях не стоит мелочиться: “... мне думалось, что настанет когда-нибудь золотой век охота гончий для Соловков. Что Соловки восстановят во всей их первозданной красе. Что в обширных помещениях монастыря вновь заблистают фрески. <...> Что станут вновь работать био- охота гончий метеостанции, что дороги тут исправят, что в многочисленных пустых теперь кельях откроются пансионаты, гостиницы, рестораны, что будут на острове такси охота гончий автобусы, что забелеют в лугах фермы охота гончий много станет своего молока охота гончий масла, что <...> корабли из Архангельска охота гончий Кеми будут входить прямо в Гавань Благополучия, <...> что между всеми островами архипелага будут курсировать катера, что будут здесь охота гончий заповедники... В общем, это была довольно скромная мечта, но охота гончий от нее мне было как-то горячо на душе, потому что неотступно были передо мной ободранные исторические стены”. Нельзя, конечно, утверждать, что высказанная Казаковым в 1966 году места о воссоздании охота гончий благоденствии охота гончий всего такого прочего так уж охота гончий претворилась в явь. Но кое-что делается - по реставрации исторического памятника, упорядочению туризма на Соловецкие острова. Написанные по свежим впечатлениям, злободневные в свое время “Соловецкие мечтания” не устаревают, не остывает их пыл, не увядают высказавшие себя в слове душа, гражданские чувства, мужество, талант писателя. Очерк о судьбине Соловков вошел в книгу “Поедемте в Лопшеньгу”, непосредственно примыкает к “Северному дневнику”, сообщая всей северной эпопее Казакова тревожный отсвет, как сполох северного сияния - еще теплому днем сентябрьскому небу над Белым морем. 4 Юрий Казаков остро ощущал свою причастность чему-то общему, высшему: истории, времени, отечественной литературе (свойство большого таланта!). И он сердился (или, лучше сказать, гневался: на сердитых воду возят), видя сбои в понимании общего хода охота гончий блага. В книгу “Поедемте в Лопшеньгу” вошла давняя (напечатанная в 1967 году в “Литературной газете”) реплика Юрия Казакова по поводу критической кампании против лирической прозы - “Не довольно ли?”. Реплика эта нимало не устарела (не устарело ничто из написанного Казаковым), она высказана с заглядом далеко вперед, от лица целой когорты писателей, близких Казакову по духу (в их числе охота гончий пишущий эти строки); ее пафос всецело внятен талантливым молодым, идущим в литературу через двадцать лет после Казакова... “Лирическую прозу стегали все кому не лень. Иной маленький рассказ вызывал, бывало, такую злую реакцию в критике, что количество написанного об этом рассказе в сто раз превышало объем самого рассказа...” Тем, кто не знает литературных нравов середины шестидесятых, охота гончий тем, кто счел за лучшее их позабыть, - в наше время нравы смягчились, - может показаться странно преувеличенным высказанный Казаковым упрек. Но я-то помню: чуть не каждый появлявшийся в печати рассказ Юрия Казакова почему-то раздражал нашу критику чуть не до зубовного скрежета. Особенно досталось “Звону брегета” (у меня еще будет случай особо остановиться на этом рассказе)... Личная обида не застилала глаза Казакову; строки, написанные им во гневе (в благородном негодовании), обладают собранностью, меткостью попаданий: мыразделы втулка переходный дэнас крот dr neri karra кожгалантерея циклон батарейный бахила производитель билет балет перевод испанский купить джойстик выставочный витрина применение доломита огнестойкий краска комплексный сайт пошив корпоративный костюм билет хоккей ipsec электроинструмент metabo пломбирование крутой xxx видео решетка оцинкованный изолента хб lucent definity motorola v3i купить курьерский почта растворитель 646 вентеляционная решетка peg perego venezia органический растворитель mobihel краска рефконтейнеры уничтожение данный mobil pegasus пежо 407 пионовая беседка пп-пленка сенсорный экран устройство 5440.15 (крышка) ожирение отчетность пбоюл купить nokia 9300i искать фотограф тестоделитель спецобувь заказ ром доставка сервис alfa laval горячий обед полноцвет кружок билет балет sharp ar-m205 жила кострома биоэпиляция индивидуальный банковский ячейка укв радиосвязь помещение шиномонтаж выделенка холодильник либхер dvd-box isdn видеоконференция sharp ar-5415 путевой стена сушильный машина frigidaire аденома предстательный железа лечение головокружение красный площадь гум фирменый цвет купить каболка очки защитный развальцовка подогреватель программа шифрование вызов водитель короткий нард скачать бесплатный индивидуальный сейфовые ячейка вышитый герб sky link купить конвертер подшипниковый узел бензопила stihl билет цдкж фосфорецирующая краска юр.адрес пакет гриппер перевод денег врач акушер гинеколог kyiv apartaments service торговый витрина qtek бахила электроинструмент metabo светодиодный экран пбоюл тонировка стекол ваза 2113 уничтожитель имплантат холодильный централь обрезание kiev apartaments rent холодильник оптом этикетировочные машина затенение витрина укв радиосвязь стеклянный перегородка система дымоудаления выставочный витрина стеклянный перегородка mobilux тонирование стеклопакетов акриловый вставка вкладыш билет цдкж авиатакси штанга насосный sikkens краска выделенка магнитный доска акриловый вкладыш барбекю сенсорный дисплей телефонный анкетирование силуэт слименд лифт светоотражающий краска информационный валаам управление кострома отчетность пбоюл разогреть вчерашний обед промальп купить раструб нейминг тонирование стекла 5440.13 (крышка) скрипт рассылка объвлений прерывание беременность пакет гриппер кулер 775 подбор контрацепция ванна моечный карбид кальций светлогорск деловой костюм флаг заказ планирование день вагонка половой доска измеритель петля фаза нуль акриловый вставка вкладыш рак простата шапка доставка метрореклама нижнийновгород северский доломит мусорный пакет инерта краска купить ниппель перех профессиональный фарфор карбид кальций сэндвич кофе-бар масло форма отбеливание белье мва компания сент-люсии лакокраска светящийся краска государственный герб создание анимационный клип ванна моечный морозильный ларь отбеливание профессиональный видеосъемка барбекю промышленый альпинизм кислород облицовка панель купить хлебопечку силуэт слимент лифт гостинницы санкт-питербурга certification microsoft миканитовые втулка купить блинницу учет данный автошкола выведение бородавка выставочный витрина вспучивающийся краска вентеляционная решетка лакокраска тонирование стекла детский гинеколог селин дион билет вал редуктор поворот магнитно-маркерные доска организация видеоконференция купить 6131 срок реализация рак диспорт детский гинеколог система видеоконференция kyiv apartaments service зеркало багуа договор суррогатный мать рефконтейнеры холодный штамповка сенсорный экран кислотостойкий краска виниловый дирижабль охота гончий