НПЙЕЯРП ЙПЕНКЭЯЙХИ РЮМЦН

П О Л Н Ы Й Д Ж А З #8 ЛеонидУтесов: "Большой веселый ребенок" Выпуск #8Леонид Утесов: "Большой веселый ребенок"Воспоминание об Утесове, заказанное журналом "Стас", но им пренебреженное без всякого объяснения и даже уведомленияВот уж не думал, что кто-либо когда-либо попросит меня написать что-либо из личных воспоминаний о Леониде Утесове к столетию со дня его рождения. И уж тем более - что я на такую просьбу откликнусь, то есть сумею откопать хоть какую-нибудь мелочь, стоящую публикации. Судите сами. IМне довелось непосредственно наблюдать Утесова трижды, каждый раз с интервалом в десятилетие: на выступлении его оркестра в Саду Баумана при Сталине (в начале 50-х); на очень узкой (человек семь, считая меня) неформальной встрече и беседе в московском горкоме комсомола при Хрущеве (в начале 60-х), и в Доме Дружбы Народов на чествовании Дюка Эллингтона в эпоху расцвета брежневского застоя поздней осенью 71-го.IIЯ единожды (в двенадцатилетнем возрасте зимой 1942-го) созерцал в кино Утесова как главного персонажа "Веселых Ребят" и дважды - по ТВ, как его самого. Сперва на крошечном экранчике допотопно-кустарного предшественника телевизора КВН, опять же еще при Сталине, когда он (Утесов) пел "У Черного моря" - о каком-то городе-герое (до сих пор точно не знаю: о Севастополе или Одессе?). Затем четверть века спустя уже на вполне сносном "Темпе", когда Леонид Осипович безрезультатно пытался объясниться с демонстративно отказавшейся понимать и принимать его аудиторией фестиваля в Сопоте.Из утесовских песен прочнее всего в память врезалась (врезался?) "Пароход". Именно эту трехминутную фонограмму (целлулоидную ленту, очень ветхую, сплошь из кусочков, то и дело рвущуюся и склеиваемую бьющей в нос грушевой эссенцией) каждодневно запускали с громоподобной мощностью раз по десять за смену в электромеханических мастерских штаба московского военного округа (где я проработал с пол-года в 49-50-ом и где каждое утро начиналось коллективным прослушиванием передовой статьи газеты "Правда", зычно прочитываемой начальником названных мастерских, носившем чин полковника). Столь нещадно "Пароход" эксплуатировали в целях наладки и проверки звукоусилителей для ремонтируемых кинопроекторов "Украина" из офицерских клубов и ленинских уголков солдатских казарм. По ассоциации припоминается героически-молодецкая "Значит нам туда дорога" (про этапы победоносного продвижения Красной Армии к логову фашистского зверя: "С боем взяли мы Варшаву, город весь прошли") и "Борода-ль моя бородушка"; в общем - не густо. Еще про Мурку, урканов с кичманами, умирающего у топки кочегара и "Водителя кобылы" ... нет, пустое занятие, так не наскрести материала и на страничку. Попробую зайти с другой стороны.IIIИз скудной фактографии моей Утесовианы легко вывести, что к особо горячим поклонникам и знатокам знаменитого советского певца, актера и руководителя оркестра автор данных строк не принадлежал. Скорее наоборот: ведь я был любителем - нет, не просто любителем, и даже не фанатиком, не каким-то там заурядным jazz-buff'ом, а (так хочется возвысить себя!) настоящим aficionado джаза. Испанским этим словом называют неистовых приверженцев корриды, которая, естественно, оставалась для меня совершенно неведомой, хотя джазовый ее дух как-то приоткрылся мне в 1956 году через "Тайну Пикассо" (фильм о художнике, много рисующем быков и тореадоров он-лайн прямо перед камерой), а позже - в документальных кадрах "Момента истины". Для российских же jazz-aficionados 50-60-ых годов Леонид Утесов был полной антитезой "настоящему" джазу. Вышло это не по его вине - нас изо всех сил настраивали и восстанавливали против него (стремясь, разумеется, к прямо противоположному) партийно-комсомольские функционеры и музыковеды в штатском из союза советских композиторов. Когда они еще снисходили до беседы с нами (а не объявляли джаз идеологической диверсией, нас же - изменниками родины и агентами ЦРУ, стремящимися подорвать у молодого поколения веру в идеалы марксизма-ленинизма и обратить его в покорных слуг мирового империализма), то настаивали, заклинали и под конец угрожали: "бросьте своего Армстронга, Паркера, Джерри Малигена, равняйтесь по Утесову с его "Песней американского безработного" - вот джазовое искусство, которое необходимо партии, народу и советскому государству". В результате почтенный маэстро сделался для нас центральной мишенью наших сарказмов, излюбленным образом заклятого врага и вообще универсальным козлом отпущения. Было очень удобно проецировать в него горечь наших поражений, разочарований, обид и уязвленных самолюбий. Мы отважно приписывали ему и говорили о нем именно то, что думали и хотели бы, но не смели сказать о ненавистных коммунистических держимордах от музыки.Слов нет, Утесов, как и остальные, вынужденно подчинялся бесчисленным и унизительным цензурным запретам, вздорным распоряжениям и мелочным директивам, исходивших в ту пору от мстительных министров культуры и полуграмотных зав-отделами ЦК - но не холопствовал перед ними. Он переименовал свой "джаз"-оркестр в "эстрадный", отказался от "зарубежного" репертуара, исключил современные ритмы и выдвинул вперед скрипичную группу, однако на вопрос о том, почему он так мало и редко использует саксофон, отвечал подмигивая, что у того - "родственники за границей". При этом он вовсе не осуждал ни традиционный негро-американский джаз, ни (по крайне мере - в моем присутствии) новые стили, которыми увлекались тогда молодые отечественные джазмены. Позже у меня появились веские доказательства того, что Леонид Осипович, как человек и артист (перечитайте сегодняшними глазами его книгу "С песней по жизни") был неизмеримо интеллигентнее, нежели его официально культивируемый сценический имидж. Жаль, что это (как, впрочем, и многое иное), слишком долго мешало нам правильно его понять, а ему - быть с нами достаточно откровенным.Попытаюсь с большим запозданием восстановить беглым пунктиром редкий, отрывочный, надолго пропадающий из виду, но все-таки несомненный след, оставленный им в моей душе и отмечающий несколько не совсем уж пренебрежимо малых моментов ее (моей души) роста. IVМне четыре с половиной года: жарким подмосковным летним днем в тени дачного дерева крутится на патефоне "Прекрасная маркиза". Кто-то рядом произносит: Эдит-и-Леонид-Утесовы. Некоторым умственным напряжением разделяю это совокупное имя на два, и они надолго отождествляются для меня с персонажами песенки: негромкие и жидковатые на открытом воздухе, сдавленно-жестяные голоса почтительно-фамильярного галантного мужчины и капризно-шаловливой женщины-девочки, любовно кокетничающих друг с другом в глубине маленького, загадочно-влекущего темного зева позади вращающегося диска.Таково мое первое - осознанное, неизгладимое и многое затем во мне определившее - переживание мистики звукозаписи. VПоселок Куйлюк (предместье Ташкента), немцы под Сталинградом, а я, эвакуированный, почти ежевечерне смотрю в клубе рисового завода фронтовую хронику, "боевые киносборники" и нехитрые игровые ленты военных лет. Мало что в последних трогает ум или сердце, и все-таки часа на полтора отвлекаешься от до боли снедающей тоски по Москве. Сегодня - "Веселые ребята", картина и вправду не скучная, однако же и не ошеломляющее открытие. Ранее (не в Куйлюке) виденные "Кукарача", "Сто мужчин и одна девушка", "Большой Вальс" и "Джордж из Динки-Джаза" уже задали эталон для сравнения. Кроме того, здесь все характеры (кроме двух) и большинство сцен карикатурны до неприятности и потому совсем не смешны, особенно драка оркестрантов. Абсолютно естественен и достоверен лишь главный герой - только не тот передовик-колхозник, который вместе с эмансипирующейся домработницей-примадонной сокрушает реакционно-академический снобизм недобитых нэпманов, берет штурмом Большой театр и устраивает там александровско-дунаевскую художественную самодеятельность, провинциально копирующую бродвейско-голливудское ревью ранних тридцатых. Герой этот - вовсе не Костя Фраскин, а сам Утесов, в ком воскресает, пронизывая веселыми энергиями картонную кино-маску, древний пра-образ всех музицирующих пастушков. Разумеется, ничего похожего выразить словами я тогда не мог. Но благодаря Утесову смутно ощутил за его персонажем призрак чего-то - или кого-то - совсем иного. Будто беглый намек получил на близкое - где-то рядом - присутствие того, к чему инстинктивно давно уже тянулся, еще не отдавая в том себе сколько-нибудь ясного отчета.VIВ хроно-пространственном потоке всплывают еще несколько звуковых образов - намеков более определенных - времен моего возвращения (из эвакуации) в Москву, конца войны и заката краткого медового месяца союзнической дружбы. "Американские бомбардировщики" - "Coming in on a wing and a prayer". В русском переводе (наверняка Болотиной и Сикорского) prayer заменили "честным словом", но песня (та же, что и в "Маркизе", пара вокалистов) - совершенно родная. Еще "Барон фон-дер-Пшик". Заслуживающие доверия свидетели передавали, что Утесов, исполняя перед войной ту же мелодию на идиш под ее настоящим названием "Ба' мир бист ду шейн" (Для меня ты прекрасен, или прекрасна), рассказывал о ней публике следующее. Давным-давно, чуть ли в годы революции, он подслушал эту тему и заглавную фразу у полуголого бродяги, дрожащего под осенним дождем на пустынном одесском пляже и обращавшегося с нею к своему более удачливому сотоварищу, укрывшемуся дырявым мешком; потом ее утащили в Штаты и превратили в боевик, а теперь вот она возвращается на свою историческую родину.VIIВ коллекции 78-оборотных пластинок, регулярно покупаемых мной в Даниловском универмаге (тогда перепечатывали довоенные, так называемые "торгсиновские" выпуски оркестров Рея Нобля, Джеральдо и прочее в том же роде, в основном европейское, но подчас встречались и уникумы (первыми мне попались абсолютно фантастические "Братья Миллс"). Приобрел и пару утесовских, на сей раз уже чисто инструментальных и тоже совсем родных: "Голубое небо" и "Вечно", музыка Эрвина (sic!) Берлина. Я запомнил имя и впредь, просматривая корявые машинописные листки лежащего на прилавке каталога (там бывали упоительные ляпсусы вроде: "Ария Жанны - исп. Д.А.Р.К.", "Коватина - исп. Валентина", или "Помет Валькирии") искал, не встретится ли оно опять. Нашел же в итоге другое: Д.Эллингтон - маленькими буковками на синей этикетке Апрелевского завода, чуть ниже названия пьесы - "Одиночество", в исполнении оркестра п/у Л.Утесова.Недели две я с утра до вечера слушал только эту запись - через динамик самодельного проигрывателя и (когда терпение окружающих полностью истощалось) в наушниках, а в перерывах бегал по московским магазинам в безумной надежде отыскать еще что-нибудь этого Д.Эллингтона. Хотите верьте, хотите нет, но по утесовской подсказке я через какое-то время нашел - в том же Даниловском универмаге на том же Апрелевском шеллаке - перепечатку самого Дюка: "Экспресс" и "На Юге"! Все мгновенно определилось, окончательно и бесповоротно. Неблагодарно забыв о том, кто назвал мне источник и указал верное направление, я больше не покупаю и не слушаю его пластинки. Коллекция - с тех пор уже исключительно джазовая - пополняется воскресными экспедициями на Коптевский рынок (знаете, что стало там первым моим приобретением? - Solitude в исполнении The Mills Brothers, на черном немецком Бранзвике!).VIIIКонечно, вообще не слышать его голос и оркестр было в те годы технически невозможно. Радист на катке в Парке Горького, оповещая посетителей о закрытии льда, всегда заводил "Дорогие мои москвичи" и по дороге в раздевалку я иногда мычал ее себе под нос. Мне (вопреки обыкновению) почему-то нравились и мелодия Дунаевского, и какие-то умиротворенно-очищенные голоса отца с дочерью (что-то в их дуэте по-прежнему интриговало меня слегка). Забавляло и то, что они, по словам очевидцев, заканчивали ею свои гастрольные концерты во всех городах, изменяя соответственно лишь одно или два последних слова: "дорогие мои омичи", "ленинградцы (сталинградцы, кишиневцы, харьковчане, киевляне) родные мои" и так далее.А однажды из (висящей тогда на стенах всех советских жилищ и никогда не выключаемой) погребально-черной бумажной "тарелки" государственной радио-трансляционной сети прозвучало оркестровое вступление к бессмертной "Маркизе". Я лишь машинально его отметил краем уха и продолжал заниматься своими делами, но затем вдруг услышал не ожидаемый привычный дуэт, а соло с таким текстом: "Алло, алло, узнать нельзя ли, коль это только не секрет, что говорили и писали, что у меня таланта нет". Дальше шел длинный перечень по этому поводу наговоренного и написанного, увенчанный заключительным утверждением: "что не актер, и не певец, и даже дочке не отец, а в остальном в утесовском ансамбле все хорошо, все хорошо". Согласитесь, мало у кого из советских артистов в те годы (да и сегодня) хватило бы изобретательности и пороху на то, чтобы отвечать своим злопыхателям в аналогичном жанре и стиле?IXНеохотно поддавшись настойчивым уговорам приятеля, иду с ним на концерт Утесова, первый и единственный, на котором мне довелось побывать. В стране - леденяще-парализующая, смертоносно-оптимистическая, угрожающе жизнеутверждающая, как любили тогда говорить, всеобщая моральная мобилизация холодной войны. Везде и во всем непримиримая борьба с низкопоклонством и космополитизмом: нигде и в ни в чем ни малейшего следа "западного", тем более американского. На школьных вечерах и в других общественных собраниях разрешены только "бальные" танцы: вальс, кадриль, па-де-патинер, па-де-зефир; как предел синкопированной вольности - полька. Утесовский репертуар - сплошь Соловьев-Седой, Лебедев-Кумач, Островский-Матусовский-Долматовский и пр. Публики (в основном супружеские пары средних лет) не очень много. "Какого черта ты меня сюда тащил? Тошнит ведь... - Потерпи, сейчас увидишь, вон наши уже подтягиваются". В самом деле: откуда-то возникают десятки моих сверстников, преимущественно мужского пола и характерного облика; они рассаживаются кучками и чего-то ждут. Объявляется последний номер первого отделения: "Американские Марионетки: пародия на современные нравы и декадентские танцы заокеанской буржуазии". И тут вся вымученная добропорядочность и постно-лицемерное благочиние предшествующей части программы мгновенно куда-то проваливаются. Убогий Сад Баумана взрывается залпом блестящей меди, сочными саксофонными глиссандо, огненной канонадой ударных, тяжкой пульсацией контрабаса и дробным фортепианным eight-to-the-bar. Выходит не на много слабее, чем буги-вуги у Боба Кросби или Томми Дорси второй половины тридцатых. Да и вылетевшие из кулис Братья Гусаковы ("мыслители нижних конечностей, мастера подметок и набоек", как аттестовал их Образцов устами конферансье из своего тогда еще "Обыкновенного концерта") отбивают tap-dancing хотя и не столь акробатично, как Братья Николас в давно уже запрещенной "Серенаде Солнечной Долины" (мы изредка смотрим ее подпольно в узкопленочном варианте на конспиративных квартирах), но тоже достаточно заводно. Эффект куда значительней, чем от превращения похоронной процессии в карнавальную в "Веселых Ребятах". Там это всего лишь комический кино-сюжетный ход, а тут живьем устраивают для нас микро-воскресение из эмоционально-мертвых и (почти) реальную вакханалию, экстаз, пафос, катарсис и прочее, полагающееся в таких ситуациях. И главное открытие, которое помогает мне сделать своей "пародией" Утесов: джазу никакая пародия не страшна. Он ей не поддается, она на него в принципе невозможна. Джаз сам готов в любую минуту спародировать самого себя, а попутно и любого, кто к нему сунется c подобным предложением. Короче - джаз по самой его природе в принципе несерьезен. Серьезный джаз безнадежно уныл и скучен (да и вообще уже не джаз), а джазмен, пытающийся быть серьезным - жалок и смешон. На второе отделение концерта мы, как и все, кто пришел (некоторые приходят каждый вечер) специально на этот один-единственный номер, уже не остаемся.XПоследнее собственно музыкальное воспоминание, привязанное сразу к двум, далеко друг от друга отстоящим точкам во времени - внутренняя метаморфоза утесовской "Сильвы". Эта пластинка тоже была когда-то в моей коллекции: одна и та же тема ("Много женщин есть на свете") с одной стороны аранжирована как фокстрот, с другой - как танго. Загвоздка в том, что никак не поймешь: то ли обработка полностью пародийна, то ли в ней есть нечто и сверх того. Четверть века спустя Глеб Панфилов дает ответ, открывая и закрывая этой записью "Прошу слова", самый безысходный и мрачный из своих доперестроечных фильмов. "Сильва" Утесова там прямо-таки потрясает, можно сказать, пронзает вас каким-то кимвалом звенящим; гремит грозно-предупреждающим, трагическим и вместе обреченно-бессильным еврейско-греко-советским хором.XIХрущевская "оттепель" - и мы с Алексеем Баташевым наивно мечтаем открыть джаз-клуб, для чего ходим по инстанциям и убеждаем их в пользе последнего для правильного эстетического воспитания подрастающего поколения. Кто-то из мелких секретарей (или инструкторов) московского горкома комсомола соглашается нас выслушать и обсудить вопрос в камерной обстановке, а для надежности привлекает к тому же трех высших авторитетов и экспертов: Л.О.Утесова, А.Н.Цфасмана (чью фортепианную транскрипцию "Чаттануги Чу-Чу" я когда-то разучивал нота в ноту) и доктора музыковедения В.Дж.Конен. Я делаю краткое сообщение о негритянско-пролетарском происхождении подлинного джаза и о лучших его образцах, демонстрируя на принесенном с собой магнитофоне Танец #3 из эллингтоновской Либерийской Сюиты. Л.О. слушает скрипку Рея Нэнса с явным удовольствием, В.Дж. что-то помечает в блокноте, а Цфасман вдруг вскакивает и кричит: "Но это же танго! Просто танго!!!", причем с такой оскорбленно-негодующей экспрессией, как если бы он ждал обещанной аудиенции у английской королевы, а к нему вышла какая-нибудь разбитная Нюрка из Мытищ."Скорее хабанера - задумчиво говорит Валентина Джозефовна - корни подобной ритмо-мелодической фигуры находятся где-то в Западной Африке, возможно и в Либерии, откуда она потом перекочевала на Антильские острова, а уже затем в Луизиану и далее, но вообще джаз - это проблема"."А почему это плохо? - примирительно спрашивает Л.О. - Я помню выступления Жозефины Бейкер в Париже, она в двадцатых годах и к нам приезжала, так она чудесно пела очень похожие мелодии"."Жозефина Бейкер? - еще больше (и по совершенно непонятной мне причине) распаляется продолжающий стоять А.Н. - Эта негритянка? Да она всего лишь просто перед залом на трапеции с голой задницей кувыркалась! И это ее вы предлагаете нам брать за образец?"Поскольку в ответ изумленный Л.О. лишь молча разводит руками, а я пытаюсь что-то объяснить про Эллингтона и Жозефину Бейкер, долголетнего борца против расовой дискриминации и многодетную приемную мать разноцветных младенцев со всех континентов, А.Н. стремительно подходит ко мне, садится совсем близко напротив, и подавшись вперед с уставленным на меня острым пальцем пианиста-виртуоза стальным голосом вопрошает: "Отвечайте мне прямо и откровенно, как на допросе прокурору: джаз помогает нам идти к коммунизму? Да или нет?".Я тихо, но твердо говорю ему, что здесь не следствие и не суд, и он не прокурор, а я не подсудимый, на чем совещание и заканчивается. На прощанье Утесов, с которым я лично общаюсь в первый и единственный раз, очень дружески жмет мне руку и желает успехов. Я необычайно удивлен, как-то приятно растерян и чуть пристыжен его очевидно теплым к нам расположением. Случись это лет на пятнадцать раньше, у меня, возможно, возникли бы даже какие-то параллели с царскосельским экзаменом.XIIШутки шутками, но позже Л.О. благословил-таки - если не прямо меня, то рукопись моей статьи о джазе, заказанной (бывают же чудеса, разумеется, не без участия симпатизирующих редакторов) Большой советской энциклопедией (!). Он дал на нее исключительно благожелательный отзыв и твердо рекомендовал ее к печати, заметив только, что в последнем разделе, посвященном джазу в СССР, стоило бы назвать еще несколько имен. (Утесову я, естественно, отвел там самое почетное место, но крайне тяготился необходимостью касаться вообще "советского" джаза, о котором тогда разрешалось официально писать лишь то, что с моей точки зрения было весьма далеко от правды). Были уже готовы гранки, когда редакционное начальство, в чем-то засомневавшись или чего-то испугавшись, пожелало дополнительно отрецензировать их еще у одного специалиста. Тот, имея за плечами несколько заржавевшую, но все еще пригодную к употреблению ждановскую школу эстетической публицистики, разоблачил, изничтожил и заклеймил меня как невежду-дилетанта, абстрактного теоретика-идеалиста, раболепствующего перед Соединенными Штатами формалиста-модерниста, и, в любом случае, злейшего врага классового, марксистско-ленинского подхода к явлениям современного музыкального искусства. В качестве выхода из положения он предлагал опубликовать вместо моей работы - его собственную, уже готовую и приложенную им в машинописном виде к рецензии (под большим секретом, не выпуская их из рук, редакционные доброжелатели дали мне возможность взглянуть на оба документа). Говорили (приятно принимать это за истину), что и после того эксцесса Утесов продолжал твердо защищать написанное мною. Во всяком случае, меня сперва уговаривали вступить в кооперацию с моим милым Зоилом, а получив отказ - решили напечатать (как то и было сделано) одну статью в БСЭ, состоящую из двух порознь подписанных частей: Переверзева о зарубежном джазе, и другого автора - о советском. Большей удачи - освободиться от насильственной привязки к тому злосчастному довеску, а с ним и от необходимости кривить душой, - трудно было бы и вообразить. Так что кроме запоздалой сердечной признательности памяти Леонида Осиповича я должен был бы по справедливости сказать спасибо и второму моему рецензенту, также, увы, давно покойному.XIIIВ последний раз я видел и слышал Утесова, стоящего с балалайкой в руках на эстраде рядом с Эллингтоном (как тесно, однако, переплетаются у меня их имена!), который сидит у рояля вполоборота к залу на фоне кроваво-бархатного задника с золотым профилем Ильича над надписью во всю стену: "Ленинские заветы живут и побеждают" и уже битый час покорно выслушивает длинную череду здравиц, эпиталам, дифирамбов и панегириков в свою честь.Л.О. рассказывает Дюку краткую историю своего творческого пути, попутно устанавливая различные корреляции с эволюцией мирового и американского джаза в свете выдвинутой им к тому времени теории о том, что джаз зародился более ста лет назад в Одессе, во многих отношениях схожей с Новым Орлеаном, почему тот франко-испано-англо-африкано-креольский бастард и смог так легко заразиться и вдохновиться идеями северо-черноморского музыкального гения. Закончив, он презентует автору "Одиночества" балалайку - видимо, как призыв к дальнейшему расширению рецепции американцами столь благотворных художественно-культурных традиций.Эллингтон, явно впечатленный, бережно ее принимает (он потом не расставался с нею в течении джем-сешн и даже фигурирует так на той фотографии в его автобиографической книге Music is My Mistress, где он запечатлен вместе с Алексеем Козловым) и обращаясь к Утесову прочувственно произносит единственную, кажется, за весь вечер фразу: "Если вам когда-нибудь срочно потребуется тапер (piano player) - дайте мне знать". XIVЭпилог, еще через десятилетие. Ранней весной 82-го, на углу Горького (ныне вновь Тверской) и Южинского успеваю поддержать готовую упасть очень старую даму с двумя явно превосходящими ее возможности продуктовыми сумками. Поражает невероятная, "дореволюционная" какая-то архаика ее видавшего виды, некогда франтовского одеяния. Уже в годы моего раннего детства о таких говорили - "из бывших"; сколько же ей может быть лет? Лицо - за гранью какого-либо возраста, хотя и "со следами былой красоты", глаза удивительно живые, но без посторонней помощи с такой ношей она вряд сделает хотя бы еще шаг: везде скользкий лед под тающим снегом и отпустить сейчас дрожащую ее руку - все равно что прямо толкнуть на тротуар и оставить лежать там. Спрашиваю, далеко ли ей? Нет, совсем рядом, за углом; ну ладно, у меня есть еще с четверть часа, перехватываю у нее сумки и предлагаю свой локоть. Дама смотрит на меня с изумлением, не верит, отказывается, протестует, потом соглашается, тронута чуть не до слез, рассыпается в благодарностях, взволнованно-многословно воздает мне всяческие хвалы: "в ком найдешь сейчас такую внимательность" и т.д. Мы сворачиваем на Бронную, ее лаудации переходят в полушутливые сетования на старость и полное одиночество; я, не очень вникая, вставляю междометия и, как обычно, думаю о своем, покуда до меня не доносятся слова: "вот только Леонид Осипович, слава богу, меня не забывает, навещает регулярно..." Пауза, она даже останавливается, и вдруг: "Послушайте, как это я сразу не догадалась: да вам же надо непременно с ним встретиться! Я просто должна вас познакомить! Вам обоим это наверняка будет приятно. Совершенно уверена, вы сразу же очень понравитесь друг другу и найдете много общего. Ведь Леонид Осипович Утесов - самый дорогой, самый близкий, единственный оставшийся у меня друг; кроме него у меня совсем никого нет, в последние годы только он один ко мне и приходит, мы часами разговариваем о разных вещах, вспоминаем прошлое; думаем, какие трудные нынче наступают времена и какое страшное будущее всех нас ожидает. Вы не представляете, какой это чудный человек: отзывчивый, всепонимающий, мудрый и вместе с тем абсолютно легкий, совсем молодой сердцем, такой большой веселый ребенок - его нельзя не любить!". Мы уже пришли, втаскиваю в прихожую сумки, она еще раз горячо благодарит, "не выпьете ли со мной чаю? Как жаль, тогда минутку, сейчас напишу вам мой телефон, вот, пожалуйста, мы договоримся о встрече с Леонидом Осиповичем и будем вас ждать, обязательно!" - я прощаюсь и ухожу.Друзья, которым я под свежим впечатлением передал этот эпизод, надо мной не без изобретательности подшучивали. Может быть, через месяц или два что-то подтолкнуло меня позвонить старой даме, но бумажка с ее именем и телефоном куда-то пропала.Леонид Переверзев,1995Напервую страницу номера ПЮГДЕКШ ОПЕДНУПЮМХРЕКЭ ОЙЩ АХКЕР russia music awards ТКЮЦЬРНЙ БМСРПЕММХИ ХЯОНКЭГНБЮМХЕ ХМФЕМЕПМШИ ЦЕНДЕГХЪ ЮМРЕММЮ ОНДЦНММШИ ЙНЛОЕМЯЮРНП danfoss СОПЮБКЕМХЕ ЙНЯРПНЛЮ ЙПСРНИ xxx БХДЕН ЯРЮКЭМНИ РНОЙХИ spartherm ЖХЙКНМ ЖНК thuraya РНМХПНБЮМХЕ НЙНМ ЩЙЦ 4С ЮПУХРЕЙРСПМШИ БХГСЮКХГЮЖХЪ ЯОЕЖНАСБЭ ГЮЙЮГ ОПЮИЯ ЩТХПМШИ ЮМРЕММЮ РЕЯРННЙПСЦКХРЕКЭ КЕМРНВМШИ ХМБЕПРНП БНЯЯРЮМНБКЕМХЕ ОНРЕМЖХЪ ОЮЙЕР ЦПХООЕП ЯХЯРЕЛЮ БХДЕНЙНМТЕПЕМЖХЪ ЛЮЦМХРМШИ ПЕЬЕРЙЮ ДПСФЙНБЮ ЙПСФЙЮ АСЙЛЕЙЕПЯЙХИ ЙНМРНПЮ ТЮБНПХР ДНЯРЮБЙЮ МНСРАСЙ ОНЯРЮБЙЮ УНКНДХКЭМШИ ЙЮЛЕПЮ inerta ЙПЮЯЙЮ ПЕДХГЮИМ ЙНЯРПНЛЮ ЙНПНРЙХИ МЮПД ЯЙЮВЮРЭ АЕЯОКЮРМШИ ПЮЯРБНПХРЕКЭ 646 1Я АЧДФЕРХПНБЮМХЕ МЮДЕБЮМХЕ АЮУХКЮ ОНДАНП ЩЛЮКЭ ЯХКСЩР ЯКХЛЕМР КХТР РНМХПНБЮМХЕ ЯРЕЙКЮ ХГЛЕПХРЕКЭ НЯБЕЫЕММНЯРЭ ЙСОХРЭ ЮБРНРЕУМХЙС АХНЩОХКЪЖХЪ ЩКЕЙРПНЯВЕРВХЙ ЯЩР БШЯНЙНРЕЛОЕПЮРСПМШИ ЩКЕЙРПНХГНКЪЖХЪ ХМТНПЛЮЖХНММШИ БЮКЮЮЛ ПНЛ ДНЯРЮБЙЮ ЦПЮДХПМЪ БЕМРХКЪРНПМШЕ ЦПД АЮУХКЮ НОРНЛ ЙЯ-4361 ЙСОХРЭ ЙНМДЕМЯЮРННРБНД ЦЕПА НАКЮЯРЭ ЙОЙ НОР ТКЮЦ ГЮЙЮГ РПЮБЕПРХМ ЩПНГХЪ ЬЕИЙЮ ЛЮРЙЮ dunlup 205 55 r16 КЕВЕМХЕ ЯКСУ ЙСКЕП ОПНЖЕЯЯНПМШИ БХУПЕБНИ РЕОКНЦЕМЕПЮРНПШ ХМФЕМЕПМШИ ЦЕНДЕГХЪ ЙСОХРЭ ЛХМХЛНИЙС БЯРПЮХБЮЕЛШИ БШРЪФЙЮ ОПНЕЙР ЩКЕЙРПНОПНБНДЙЮ СОПЮБКЕМХЕ ЮПУЮМЦЕКЭЯЙ ЯЙПХОР ПЮЯЯШКЙЮ НАЗБКЕМХИ ЛНПНГХКЭМШИ БХРПХМЮ peg perego venezia АЕЯЕДЙЮ ЙСОХРЭ ЛХМХЛНИЙС ОПНДЮФЮ ЙНТЕ ЬЕКЙНЦПЮТХЪ ПЮЯРБНПХРЕКЭ ЙЮКХАПНБЙЮ ЖБЕР ОНКХБНЛНЕВМЮЪ ЛЮЬХМЮ АЮУХКЮ ПЮЯРБНПХРЕКЭ 646 БЮЦНМЙЮ ОНКНБНИ ДНЯЙЮ УХЛВХЯРЙЮ ДНЯРЮБЙЮ sky link ЙНПОНПЮРХБМШИ НАЯКСФХБЮМХЕ ЯРЕМД ОНЛШРЭ ОНРНКНЙ ТХПЛЕММШИ ТКЮЦ ЯЩМДБХВ ЙНТЕ-АЮП snr roulements АХКЕР ГЮДНПМНБ ЦПЮДХПМЪ БЕМРХКЪРНПМШЕ ОПНРХБ ПЮЙ АЧПН ОЕПЕБНДВХЙ ЛЮЦМХРМШИ ДНЯЙЮ ЯЙПХОР ПЮЯЯШКЙЮ НАЗБКЕМХИ ЙНМЙСПЕМРМШИ ЮМЮКХГ БШБЕДЕМХЕ АНПНДЮБЙЮ ЙСОХРЭ 6131 ЛПР ЙНКЕММШИ ЯСЯРЮБ ЖБЕР КЮЛХМЮРЮ ЙКЮЯЯ 32 БНЯЯРЮМНБКЕМХЕ ХМТНПЛЮЖХЪ КЧЛХМХЯЖЕМРМЮЪ ЙПЮЯЙЮ ОНЛЕЫЕМХЕ ЬХМНЛНМРЮФ ЮДЕМНЛЮ ОПЕДЯРЮРЕКЭМШИ ФЕКЕГЮ ЖБЕР ЙЮЛСТКХП ГЮЙЮГ НАЕД НАПЕГЮМХЕ ЯХЯРЕЛЮ БХДЕНЙНМТЕПЕМЖХЪ СЯКСЦЮ ЙНЯРПНЛЮ ОПНДЮРЭ ЙЮИР ХМНЛЮПЙЮ ОНКХНКЕТХМНБЮЪ ОКЕМЙЮ БРСКЙЮ ОЕПЕУНДМШИ ЩПНГХЪ ЬЕИЙЮ ЛЮРЙЮ ЯЕБЕПЯЙХИ ДНКНЛХР НРОСЯЙ ЙНМЕЖ ЩРХЙЕРХПНБЫХЙ ЮЯАЕЯР УПХГНРХКНБШИ ЦЮГНМНЙНЯХКЙЮ black decker ЙЯ-4361 ЯРЕКЮФ ОХЫЕАКНЙ ЯЗЕЛМШИ ГСАМНИ ОПНРЕГ ЙПНР dr ziplock ЖБЕР ЙЮЛСТКХП ДНЯРЮБЙЮ ЙСКЕПНБ ГЮЫХРМШИ ЙПЮЯЙЮ ЙСУНММШИ РЕУМХЙ УНКНДХКЭМХЙ НОРНЛ СМХВРНФХРЕКЭ ЯМЕЦНСАНПНВМШИ ЛЮЬХМЮ ХЯЙЮРЭ ТНРНЦПЮТ ЖЕМРПЮКЭМШИ ДЕРЯЙХИ ЛХП СГХ РНЬХАЮ ЛЮЦМХРМШИ ДНЯЙЮ ПНРЮЖХНММШИ rvg НЦМЕГЮЫХРМШИ ОНЙПШРХЕ ДЕБЕКНОЕПЯЙЮЪ ЙНЛОЮМХЪ ЮБРНЛЮРХВЕЯЙХИ НРОПЮБЙЮ ОХЯЕЛ outlook АКЧДН ТЮПТНП БРСКЙЮ ОЕПЕУНДМШИ БШГНБ БНДХРЕКЭ БНЯЯРЮМНБКЕМХЕ СДЮКЕММШИ ХМТНПЛЮЖХЪ ЩЙЯРПЮЙР ЙНПЕМЭ КНОСУ ЯСУ. РЮМЦН ЙЩЬ ПЮГНЦПЕРЭ БВЕПЮЬМХИ НАЕД ariston НОР НАПЕГЮМХЕ ПЕЬЕРЙЮ КХБМЕЯАНПМЮЪ НПЙЕЯРП ЙПЕНКЭЯЙХИ РЮМЦН БХРПХМЮ ОНДНЦПЕБЮЕЛШИ ЙСОХРЭ СЦНКЭМХЙ ОЕПЕУ МНФМНИ ОКЮЯРШПЭ РПНИМХЙ ОЕПЕУ БШАНПНВМШИ СТ-КЮЙ ДНЯРЮБЙЮ ЯЮМЙР ЯРНОМШИ ОКЮЯРШПЭ ЙХЯКНПНД mastercard ЖБЕР ЦЮПЛНМХЪ ДНЯРЮБЙЮ МНСРАСЙ ОНЯРЮБЫХЙ БХМЮ ЦНЯРХММХЖШ ЯЮМЙР-ОХРЕПАСПЦЮ ТЮПТНП АПСЯНЙ ЮКЛЮГМШИ ТКЕЬ ОПЕГЕМРЮЖХЪ ЩКЕЙРПНХМЯРПСЛЕМР metabo ЙСКЕП 754 ЦКЧЙНГЮЛХМ-УНМДПНХРХМНБШИ ЙНЛОКЕЙЯ ЦХПЪ РНПЦНБШИ ЙЮКХАПНБНВМШИ ЯКХЛ КХТР СЯКСЦЮ ЙНЯРПНЛЮ ЙХЯКНПНД ЩРМХВЕЯЙХИ ОЯХУНКНЦХЪ asus p505 РНПЦНБШИ БХРПХМЮ НРАЕКХБЮМХЕ АЕКЭЕ АНКЕМ ЮКЙНЦНКХГЛНЛ ЩКЕЙРПНЙЮЛХМ dimplex model plasma (sp9) li-da КЕВЕМХЕ ГЮПСАЕФНЛ КЕВЕМХЕ ХЦКНСЙЮКШБЮМХЕЛ ЙНПОНПЮРХБМШИ НАЯКСФХБЮМХЕ ХМДСЯРПХЮКЭМШИ ЛНМХРНП ЙСКЕП ОПНЖЕЯЯНП ОПНЦПЮЛЛЮ ЬХТПНБЮМХЕ ХМБЕПРНП ЩКЕЙРПНОЕВЭ dimplex model lee rc ЙЯ-4361Ю ВЕПМШИ ЙНТЕ ЙСОХРЭ ЮЙРСЮРНП kyiv apartments service НПЙЕЯРП ЙПЕНКЭЯЙХИ РЮМЦН