бегущий строка

Сибирские Огни - литературно-художественный журнал. На главную - События - О журнале - Книжная полка - Редакция - Контакты - Подписка - №01, январь 2008 Номер: №04, апрель 2008№03, март 2008№02, февраль 2008№01, январь 2008№12, декабрь 2007№11, ноябрь 2007№10, октябрь 2007№09, сентябрь 2007№08, август 2007№07, июль 2007№06, июнь 2007№05, май 2007№04, апрель 2007№03, март 2007№02, февраль 2007№01, январь 2007№12, декабрь 2006№11, ноябрь 2006№10, октябрь 2006№09, сентябрь 2006№08, август 2006№07, июль 2006№06, июнь 2006№05, май 2006№04, апрель 2006№03, март 2006№02, февраль 2006№01, январь 2006№12, декабрь 2005№11, ноябрь 2005№10, октябрь 2005№09, сентябрь 2005№08, август 2005№07, июль 2005№06, июнь 2005№05, май 2005№04, апрель 2005№03, март 2005№02, февраль 2005№01, январь 2005№12, декабрь 2004№11, ноябрь 2004№10, октябрь 2004№09, сентябрь 2004№08, август 2004№07, июль 2004№06, июнь 2004№05, май 2004№04, апрель 2004№03, март 2004№02, февраль 2004№01, январь 2004№12, декабрь 2003№11, ноябрь 2003№10, октябрь 2003№09, сентябрь 2003№08, август 2003№07, июль 2003№06, июнь 2003№05, май 2003№04, апрель 2003№03, март 2003№02, февраль 2003№01, январь 2003№06, ноябрь 2002№05, сентябрь 2002№04, июль 2002№03, май 2002№02, март 2002№01, январь 2002№06, ноябрь 2001№06, ноябрь 2001№05, сентябрь 2001№04, июль 2001№03, май 2001№02, март 2001№01, январь 2001№06, ноябрь 2000№05, сентябрь 2000№04, июль 2000№03, май 2000№02, март 2000№01, январь 2000 Лысов Александр «Заключенье небывшего цикла» Скачать полную версию (ZIP)ПОСЛЕДНЯЯ РОЗАВы напишите о нас наискосокИ. Б(родский).Мне с Морозовою класть поклоны,С падчерицей Ирода плясать,С дымом улетать с костра Дидоны,Чтобы с Жанной на костер опять.Господи! Ты видишь, я усталаВоскресать бегущий строка умирать бегущий строка жить.Все возьми, но этой розы алойДай мне свежесть снова ощутить.1962Думал ли Сергей Городецкий, создавая один из главных постулатов акмеизма о самоценности бегущий строка полноте жизни, в противовес символистам, разъявшим земную предметность бытия, что своей программной закличкой «о розе», которая должна стать «хороша сама по себе, своими лепестками, запахом бегущий строка цветом, бегущий строка не своими мыслимыми подобиями» (Городецкий 1982, 112), он прокладывает пророческие пути для «Евы адамизма» — юной тогда еще Ахматовой? Но все-таки, написанные почти безадресно, слова эти о «благоухающей розе», о свежести ощущения мира во всей его первозданности вошли в основание грядущего ахматовского розария, бегущий строка шире — в поэтику вообще, в чем-то обнаружили бегущий строка дали верный ход ее особому жизнеощущению, напрочно связанному со зримой вещностью мира. Уже в рецензии на «Вечер» Ахматовой была уловлена особая лирическая стать ее «вещелюбия», выдающаяся способность «понимать бегущий строка любить вещи именно в их непонятной связи с переживаемыми минутами» (Кузмин 1982, 106). Если мыслить истоками бегущий строка итогами в оценке движения лирического мира Ахматовой, то нельзя не заметить, что способ воплощения жизни, при котором лишь «безОбразное» может считаться «безобрАзным», ибо оно «завяло между бытием бегущий строка небытием» (Городецкий 1982, 112), само по себе неустанное сопряжение предметной реальности с живыми порывами чувства, постепенно в ее лирике переходит в некую особую философию «вещного мира». В такое миросозерцание, где для духовного в материальный мир отверсто тайное окно, убраны межующие перегородки (От: «Ни розою, ни былинкою / Не буду в садах Отца. / Я дрожу над каждой соринкою...» — в 1912 году — до программных строк: «Когда б вы знали, из какого сора /Растут стихи, не ведая стыда...» в 1940).Эта динамика вещных отпечатлений, сама устремленность Ахматовой к законченному бегущий строка совершенному образу как совершЁнному, хорошо видны в движении образного ряда, связанного с сотворением поэтессой своей «Последней Розы». В самой науке об Ахматовой о «Последней розе» так много подумано бегущий строка наговорено уже — бегущий строка в связи с «волшебным роем» ее поэтического окружения в последние годы ее жизни, о чем остался «бродский» знак в эпиграфе, бегущий строка в нелепом споре, чья это неувядающая в общем букете роза, бегущий строка в оценке культурологических достоинств шедевра (Цивьян 1989), бегущий строка также в религиозно-философском контексте, где произведение возведено на пьедестал воплощений Богородичных образов (Савкина 1995) или представлено как прецедент обнаружения «софийного принципа» у Ахматовой (Корона 2002), понимаемого в изъяснении данного стихотворения как «переселение душ», — что бегущий строка слова живого здесь не вставить...Но данное раздумье посвящено «Sub rosa dictum…», что же «было сказано под розой» самим поэтом, то есть — по секрету; бегущий строка не о муссируемой сегодня житейской коллизии, но о духовной биографии автора, о сути того, что Ахматова желала всегда выразить жизнью стиха, бегущий строка что было продиктовано вдохновенным образом розы, как вещным символом завершенности бегущий строка Красоты. В предварении к анализу этого шедевра необходимо задать сразу же вопросы к выводам: что перед нами — букет из пяти роз, четыре из которых (ассоциируемые в стихотворении с Морозовой, Саломеей, Дидоной, Орлеанской Девой) в реальной жизни увяли, бегущий строка лишь одна жила таинственной «свежей» жизнью, светилась и, казалось, «летала» бегущий строка представлялась бессмертной («Вела себя удивительно!» (Ахматова, 1990, 1, 426)). Или мы сами присутствуем в этих стихах при живом акте творения Розы, во внутренних лепестках которой живут бессмертные имена, бегущий строка лишь один отогнувшийся к земному бытию лепесток из внутреннего самобытия Красоты дарит нас очарованием жизни бегущий строка тревожащим ароматом, струящимся из сокровенных глубин цветка?Вопрос при всей аллегоричности — далеко не простой, ибо здесь от первичного умысла многое зависит. Если мы склоняемся к первому варианту рассуждения, то есть, представляем ахматовское решение о «пятой» бегущий строка последней розе, как о единственно живущей среди увядших цветов, то этим обесцениваем ее культурологические воззрения. Настраиваем лиру Ахматовой под цветаевский камертон запечатления «вековечных образов», черпаемых, по слову Цветаевой, из «сокровищницы подобий», из «параллельных миров» бегущий строка преображаемых поэтессой под собственный духовный строй. Соответственно меняется бегущий строка лирическая философия отпечатлений — это диалог с отошедшей культурой, это признание, что прошлое может осуществлять себя, только будучи возобновляемым в духовной сути живущих, то есть, меняется даже религиозный план того, что хотела выразить этими бессмертными образами о всеобщем бегущий строка всевременном «ТЕПЕРЬ» в «Последней розе» А. Ахматова.Конечно, исходя «от противного», от многого здесь можно отказаться, что не «венок» это — какой же венец из четырех увядших бегущий строка одной ожившей из роз, не «битва цветов», где избранную красавицу забрасывали розами, ибо нет здесь предпочтений, все нанизано на единый образ, но бегущий строка не разрозненные лепестки перед нами... То есть, все говорит в пользу, что не выборочно-объединенный бегущий строка даже логарифмированный символ здесь, бегущий строка именно, — Явление Духа, вдохновенный, СОБОРНЫЙ образ в живой (родной) всецелостности компонентов, во всеощущении того, что Ахматова считала своим миром бегущий строка что уже смотрится в миры трансцендентные... в «Розу Мира», в отринутую акмеистами «мистическую розу» символизма, в том числе. Все, к чему бы мы ни прикоснулись в этом стихотворении, с чего бы ни начали, — будет тянуться к этой соборной всезавершающей бегущий строка совершенной идее, так или иначе, откликаться во всем творчестве поэта. Начиная от названия бегущий строка эпиграфа, с первых слов озвучания РОЗЫ в нарицании Морозовой бегущий строка завершаясь в последней строке — как апофеозе неувядаемой жизненной жизни, где алая роза полыхает, как бегущий строка предсказано поэтессой (из 1915-ого, из лепестков бытия — «Вот легкий груз, который мне под силу /С собою взять, чтоб в старости, в болезни, /Быть может, в нищете — припоминать»), в «закате неистовом», бегущий строка вещает нам «о полноте бегущий строка душевных сил, бегущий строка прелести милой жизни» (Ахматова, 1990, 1, 159—160). И даже о точке в конце стихов можно сказать, что она особый, завершающий — «ахматовский» — знак, удостоверяющий в отличие, положим, от Цветаевой бегущий строка многих, любящих недосказанность бегущий строка фигуры умолчания, идею итоговой целостности, как внутреннего совершенства, как клеймо мастера, резюмирующее созданный новый предмет бытия. Стоит сравнить ахматовское творение с двусмысленной «Седой розой» С. Парнок, или с замуссированными эмиграцией бегущий строка Вертинским последними «тургеневскими розами» И. Северянина («Как хороши, как свежи были розы, Страной Моей положенные в гроб!»), чтобы удостовериться, КТО же в ХХ веке был венчан на Царственное слово, избран говорить о великом существе мира, о Цветке, что со времен Сафо почитался Царицею цветов, бегущий строка в христианской традиции был означен символом Церкви! Не оттого ли здесь повелительно-сослагательные интонации вплетены в молитвенный тон стихов («Мне... класть поклоны...», «Чтобы с Жанной на костер опять...», «Господи! Ты видишь, я устала...»), не потому ли призваны к дантову «смотру душ» царственные имена — это бегущий строка ходившая близ царя, как близ смерти, неистовая русская боярыня (до опалы ее официальное место — «близ царицы»), бегущий строка падчерица «четырехвластника Ирода», бегущий строка покинутая Энеем, вергилиева царица («Против воли я твой, царица, берег покинул»), бегущий строка властительница дум Франции — воительная Дева — Жанна де Арк, возводившая короля на престол бегущий строка погибшая, едва ее слава затмила собой монаршую власть! И вместе, бегущий строка рядом с ними — сама царственная Ахматова!Как пирамида, обретающая прочность четырьмя точками основания, как маковки храма, высящиеся над всеми сторонами света (Морозова — север, Дидона — юг, Саломея — восток, Жанна де Арк — запад), как четырехчастное крещение жизни (явная апелляция к картине Сурикова «Боярыня Морозова»), царит эта Роза над миром, впитав в себя первоэлементы бытия — огонь («костры»), воздух («дым» Дидоны), влагу («свежесть» розы) бегущий строка прах земли (умирание). Она — «Последняя» бегущий строка «первая», бегущий строка «Пятая», бегущий строка «Небывшая» (ахматовские все названия), земная бегущий строка небесная, вечная Роза. Она чиста бегущий строка целомудренна, она из пролитой крови, из отсветов огня — «райский цветок», Глава храма, Вершина пирамиды, рука Морозовой, поднятая над хулящим бегущий строка славящим ее раскольным миром, бегущий строка Всежизнь, впитавшая в себя полноту бытия — ахматовская Роза роз, из тех, на которых, по А.Фету, «алтарь мирозданья курится».И вместе с тем — это не бесплотный символ, она полна жизни, внутреннего трагизма, мы буквально осязаем всем существом ее телесность, так как передана она во всей полноте ощущений, доступных человеку. Она олицетворена бегущий строка внутренне динамична, возникает в склонении («с Морозовой класть поклоны»), бегущий строка танце, увенчавшемся кровавой жертвой — отрубленной головой Предтечи (мотив срезанного цветка), в вознесении («с дымом улетать с костра Дидоны», ох бегущий строка из Фета тоже этот любовный дым над розой: «В дымных тучках пурпур розы...») бегущий строка в возвратном полыхании огня («с Жанной на костер опять»), бегущий строка вновь, пройдя сквозь смерть бегущий строка возврат к жизни самого поэта, «эта роза» сияет бегущий строка нежит нас новой неповторимой, опять первой радостью бытия! Мы чувствуем здесь — зрительный цветовой ожог, четыре костра тут зажжены — бегущий строка с Морозовой пылающее самосожжение раскольников, бегущий строка в самой пляске рыжей, по преданию, иродовой падчерицы, бегущий строка в прямо названных кострах Дидоны бегущий строка французской девы-воительницы (традиционный для Ахматовой символ цветка-костра «И малиновые костры, / Словно розы, в снегу растут», это бегущий строка обычная для Сурикова, кстати, колористика на белоснежном фоне, ср. здесь: «С дымом улетать с костра...»). Мы видим алое, белое, рыжее, спектры красного, танцующие в языках огня, вдыхаем (обоняем) дым бегущий строка свежесть, осязаем боль бегущий строка жар (сожжение, молитвенная апелляция к Богу о прекращении страданий). Мы бегущий строка «слышим» Розу в каждой строке с убывающим озвучанием, переливами «З» в «Ж» бегущий строка с оглушением в «С» (в первой строке — «роз» бегущий строка «розовой» в имени боярыни, также поминающем пушкинские строки о «розах бегущий строка морозах» в своеобразной словорифме. Затем аллитерирующее убывание звукового корня в собственное эхо — «ро» «а» — в «падчерице Ирода»; протяжный отзвук его во вторящемся «о» — «с дымом» бегущий строка «Дидоны»; бегущий строка перевертыш, смешение звучания — в «костре» третьей строки, в Жанне — четвертой, бегущий строка также во втором возвратном «костре». И опять в обратном движении, из «эха» розы — через «о» в «Господи! Ты видишь...», уступая две строки полной власти миро, мира бегущий строка креста [«умирать бегущий строка воскресать»], слово приходит к подтвержденному в озвонченной звукописи торжеству полного сочетания РОЗА — «...и жить, Всё возьми, но этой розы алой...»; бегущий строка снова уходит в смещенную фонетику бегущий строка стихающий «шепот» последней строки — «снова свежесть ощутить...» Где заново перечтены начальные буквы имен: в «Дай» — Дидона, «Мне» — Морозова «Снова» — Саломея, «пляСать», «свеЖесть» — Жанна, — как бы перебраны лепестки) . И если некместно здесь — из пяти чувств — не включены в жизнеощущение «вкусовые рецепторы», сказать бы, скорей ослаблены, ибо все это входит уже в единое чувствование финальных строк: «свежесть» «ощутить» (т. е. — адамистическое «первочувство». Да бегущий строка «вкусу жизни» сторицей воздано в стихотворении «Я знаю с места не сдвинуться...», смотрящимся в «первую строку» «Последней розы» бегущий строка в «Пятой розе» — о чем — далее). Но главное, — что стихи «Последней розы» движимы, нанизываемы, овеваемы, осияны, можно было бы назвать по-гумилевски, — «Шестым чувством» — всевластьем любви бегущий строка самоцветеньем красоты в живой прелести мира (это бегущий строка к Морозовой относится — недаром она не совсем в «суриковских санях», не «черная ворона» первичного замысла живописца, хотя с таковой ассоциируется в нашем сознании: об этом позднее). А у Ахматовой предстает в поклонах, как бы во «власянице» для «томления» тела от искушений, как еще бегущий строка та героиня, кто помимо известного стоицизма, аскезы бегущий строка вероборчества, была еще «женой веселообразной бегущий строка любовной» (Аввакум, 1979, 211), кому протопоп Аввакум даже советовал: «выколи глазища те свои челноком» (Аввакум, 1960) от соблазнов, но бегущий строка не без мужского любования отмечал: «Перед нами красота лица твоего сияла...», «Персты же рук твоих тонкостны бегущий строка действенны очи же твои молниеносны...» (Цит. по: Панченко, 1979, 13). В письмах Морозовой бегущий строка сестре ее Евдокии Урусовой Аввакум предстает как истинный поэт, воспевая их в стиле «Песни Песней», хотя бегущий строка печалится, что «язык мой короток, не досяжет вашея доброты бегущий строка красоты»: «Увы, Феодосия! Увы, Евдокея! Два супруга нераспряженная, две ластовицы сладкоглаголивыя, две маслины бегущий строка два свещника, пред Богом на земли стояще!» «О, светила великия, солнце бегущий строка луна русския земли...», «О, две зари, освещающия весь мир на поднебесней! Воистину красота есте церкви бегущий строка сияние присносущныя славы Господни по благодати!»(Аввакум, 1934). Такими же словами, как бегущий строка о боярыне, Аввакума воспевает Красоту Церкви в «Житии»: «Мы же, здесь бегущий строка везде сидящии в темницах, поем пред владыкою Христом, сыном Божиим, песни песням, их же Соломан воспе, зря на матерь Вирсавию: се еси добра прекрасная моя, се еси добра любимая моя, очи твои горят, яко пламя огня; зубы твои белы паче млека; зрак лица твоего паче солнечных лучь, бегущий строка вся в красоте сияешь, яко день в силе своей (Хвала о церкви)» (Аввакум 1969, 664). И все это бегущий строка о Морозовой, сочетавшейся с Церковью в годину гонений, не говоря уже об образе молодой вдовы, о ее сострадательных деяниях, об опальной матери, радеющей о своем сыне (Иване, умершем на 21 году жизни), не упоминая о голодной погибели великомученицы в земляной яме. С предсмертной просьбой ее, «зело изнемогшей от глада», обращенной к «одному от воинов» о «калачике» или «яблочке», о чистоте одежды, с заветом «последней любви»: «теломое, рогозиною покрыв, близ любезныя ми сестры бегущий строка сострадальницы неразлучне положите».И даже, адресуясь в стихотворении 1937 года «Я знаю с места не сдвинуться...» к картине В. Сурикова «Боярыня Морозова» («Какой сумасшедший Суриков / Мой последний напишет путь?»), Ахматова природняется к этой героине раскола не только осознанием трагизма собственного пути или молитвенной предрасположенностью души, но бегущий строка единым для них осязанием неизбывной, почти языческой радости жизни. «С душистою веткой березовой /Под Троицу в церкви стоять, /С боярынею Морозовой /Сладимый медок попивать» (Ахматова, 1990, 1, 256). Стихи эти, по типу приобщения к миру Морозовой, даже по сослагательному наклонению в приведенной строфе, безусловно, предвосхищают начальную строку «Последней розы». И как много говорит о судьбе боярыни, о ее душевном строе, в какой новой полноте воскрешает для нас жизненный облик великомученицы этот «сладимый медок»! Надо полагать, «медок» тот именно, за который своей царственной подопечной строго выговаривал в одном из писем протопоп Аввакум, подразумевая под ним некую общую сласть земной жизни: «Свет моя, государыня! ...окаянной плоти бегущий строка есть не давай. Не игрушка душа, что плотским покоем ея подавлять! Да переставай ты бегущий строка медок попивать. Нам иногда случается бегущий строка воды в честь, да живем же» (Аввакум, 1969, 208). С одной стороны, «сладимый» может пониматься как мед, добавляемый для подслащивания (Ср. с продолжением «укоризны» морозовского духовного наставника: «Един честен, — тот, кто ночью восстает на молитву, да медок перестанет, в квас, примешивая, пить» » (Аввакум, 1969, 209)). С другой, — по Далю — в семантике слова присутствуют бегущий строка определения: «услаждающий, приятный, предрасполагающий к неге», бегущий строка «милый», «сладимчик», — в апелляции к возлюбленному. Думается, что Ахматова, вводя этот плеоназм, как знак избыточности, некую смысловую тавтологию «сладкой сладости», имела в виду не только древнерусское — «сладкий мед», но бегущий строка весь содержательный спектр слова, включая бегущий строка «солодимый» (проросшее зерно для сладкого хлеба), протепляя им в Морозовой ее живую жизнь. И не противопоставляя ее жизнелюбивый бегущий строка страстный характер подвигу веры, бегущий строка буквально иллюстрируя — из какого уклада бегущий строка полноты земных привязанностей она поднялась на муку «последнего пути».Любовь, как «шестое чувство», во всех ее ипостасях, буквально пронизывает «Последнюю розу», она внутренний гормон бегущий строка воздух дыхания стиха, она бегущий строка стебель, бегущий строка завязь лепестков, сцепляющая все в единый бутон, — тернии бегущий строка шипы, она в прихотливом изгибе едва приоткрывшихся живых лепестков. Выкликаемые здесь «любовные имена» далеко не случайны, при всей кажущейся несочетанности, они подпитаны историко-культурной почвой, идут живыми токами по капиллярам бегущий строка главным сосудам всего творчества Ахматовой. И все всем дано здесь, по аввакумову слову, как жизнь «для равного пользования». О героинях Ахматовой, в том числе, бегущий строка «Последней розы», было говорено немало — как о «зеркальных двойниках» автора, бегущий строка об «античных образах», бегущий строка в свете библеистики (Тименчик, 1995, 201-207), бегущий строка о надморальности красоты, но как-то не посмотрено на их сообщенность во всецелостности стихотворения. Ведь это не просто вычитание себя, определение «своего другого» из женских поведенческих типов в истории духовности людской, некоторое внутреннее культурологическое «мы» Ахматовой. Здесь органическое единство, выраженное в нерасторжимой природо-культурной бегущий строка историко-религиозной бытийствующей связи. Причем, единство, опрокинутое в духовные водоемы собственного творчества, во всех его смешениях, динамике бегущий строка противоречиях. Ну, бегущий строка не без «Прекрасной дамы» Блока здесь! Да бегущий строка не Блоком ли адресовано Ахматовой в свое время было — «”Красота страшна” — Вам скажут...» («Анне Ахматовой»), не им ли завещан ей подобный «красный розан в волосах» бегущий строка сама идея трагизма красоты?И все-таки Ахматова дает возможность «почувствовать разницу», самим образом творения розы, ощутительной пластикой, вещной осязательностью воссоздаваемого явления, зазыванием внутрь цветка «мира живого бегущий строка красочного, имеющего формы» (Городецкий 1982, 112), бегущий строка восприятия просто розы как розы. Оттого здесь не «смыкающиеся алые круги» Блока, бегущий строка живая бегущий строка непосредственная свежесть алого цветения красоты. Сама органика единства стихотворения предопределена душой ахматовской поэзии. Здесь, быть может, впервые Ахматовой осуществлен настоящий духовный опыт собирания себя во всеединстве, в согласии несогласного, обнаружение себя всей, в целом, в великой Вселюбви. И грешной бегущий строка страстной, бегущий строка жертвенной бегущий строка своевольной, осужденной бегущий строка неподсудной, молитвенной бегущий строка покаянной, непорочной бегущий строка целомудренной, но во всем живой, неиссякаемой бегущий строка открытой миру всем своим существом! Это определяет гармонию бегущий строка полнозвучие «Последней розы» в этих, все же «самосожженческих стихах», как подобное было сказано о Клюеве (уже в эпитете «Последняя...» бегущий строка апокалиптика слышна). Неугасаемые костры первых строк так ведь бегущий строка смотрятся в христианское предание о том, что пепел сожженных праведников превращается в розу (Мифы народов мира, 1988, 2, 387). Это бегущий строка о Морозовой — ей грозили дыбой, «струбом», то есть — сожжением, по обычаю того времени, на костре. Это отмечено бегущий строка в «Повести о боярыне Морозовой…»: «А на Болоте струб поставили. И патриарх вельми просил Феодоры (имя Морозовой «во инокинях». — А. Л.) на сожжение...» (Повесть о боярыне Морозовой, 1979, 145). Патриарх Питирим в гневе кричит: «Утре страдницу в струб!» (там же, 148). Да бегущий строка сама боярыня зазывает огонь на себя: «Сие же вменяю в велико... еже аще сподобит мя Бог о имени его огнем сожжене быти во уготованнем ми от вас струбе на Болоте …» (там же, 146). Уже в самой композиции открывается изумительная сочетанность стихов в выверении поэтессой — собой — вековечных женских образов мира. Два четверостишия, составляющих «Последнюю розу», не распадаются на историко-культурный контекст бегущий строка отдельную ахматовскую судьбу, бегущий строка конгруэнтны, как бы взаимоналагаемы бегущий строка диалогичны. Морозова, бьющая поклоны, дошептывает молитву ахматовскими устами: «Господи! Ты видишь, я устала...»; вытанцованная голова Предтечи — «умирает бегущий строка воскресает» во второй строке «ахматовского», скажем так, четверостишия; здесь же «живет» бегущий строка саломеева бездумная пляска («и жить»), бегущий строка огонь бегущий строка улетающий дым Дидонова костра синхронно опоминается в «алом» цветении розы (3-я строка второго четверостишия)... Почему именно в этой строке, в параллелях с этим костром, возникает бегущий строка «овеществляется» роза также вполне объяснимо. Костер Дидоны («Очень много в том костре сгорело…» — Ахматова) собран из всех предметов бегущий строка атрибутов любви, к чему прикоснулся Эней, с самим образом его: «Сложен костер И [ее] погубившее ложе /Брачное...», бегущий строка «мужа оружье, все одежды его /Сверху на ложе кладет ... платье Энея, бегущий строка меч, / И образ, отлитый из воска...», «уничтожить отрадно, / Все, что напомнит о нем...» (Вергилий, Энеида, песнь 5, 490-510). И в пламени его исчезает жизнь царицы, опять оживающая в новом цветении розы. Можно сказать, что известное предпочтение Дидоны осуществлено здесь «акмеистическим» сердцем поэтессы бегущий строка взывает к ее философии вещного мира. Такой «вещный» костер как бы дает поэту право воплощать бесплотное (отсюда бегущий строка «Все возьми», с внутренней просьбой — как «все верни», это тоже любовно складываемый костер самосожжения). Этот демиургический дар, близкий пушкинскому «изящному материализму», поэтесса от «младых ногтей» всегда знала его за собой («Холодный, белый, подожди, /Я тоже мраморною стану…». — «А там мой мраморный двойник...») бегущий строка еще раз подтвердила его «Последней розой»: «Я ведаю, что боги превращали /Людей в предметы, не убив сознанья, /Чтоб вечно жили дивные печали. /Ты превращен в мое воспоминанье» («Как белый камень в глубине колодца...»). И, наконец, последняя в 1-ой строфе, взывающая к Орлеанской Девственнице строка, говорит не только о целомудрии, но бегущий строка об обновлении устремленной в грядущее любви — в каждом новом цвете являющейся миру, в чистоте бегущий строка непорочности, в трагическом ожидании нового опаляющего огня (мотив повторного костра, новой «свежести розы», что можно «снова ощутить»). И при всей этой «всесветной отзывчивости» бегущий строка перекличках стихов, нерасторжимая целостность стихотворения укреплена бегущий строка всюду подтверждена эффектом присутствия самой Ахматовой, своеобразным ее, едва ли не веригилиевым сопутствием всем, призванным ею к жизнебытию душам (Мне с Морозовою...», «с Жанной на костер опять», «Ты видишь, я устала», «Дай мне снова...»). Помимо авторской активности, присущей лирическому самосознанию Ахматовой вообще, напомним бегущий строка о сходстве этого приема с картиной Сурикова «Боярыня Морозова». Как известно, художник изобразил себя на «историческом» полотне (в левой стороне картины) в образе юноши, стоящего близ смеющегося священника бегущий строка вдумчиво созерцающего происходящее. Он стоит как бы — поперек потока, в другой связке времени, бегущий строка является своеобразной «фигурой отсчета» в системе динамической целостности всей толпы. Недаром на него буквально надвигается крупным планом бегущая фигура паренька в овчине. Надо думать, подобным образом бегущий строка Ахматова при сиюминутной жизни вводит себя в планы культурно-исторической реальности, зная, что в своем времени она уже «поперек потока». То есть бытийствует во «всевремени». А в случае с Дидоной — бегущий строка вовсе есть знак предпочтения героини, глубинная интрига — причитающую над царицей сестру зовут, как бегущий строка Ахматову, Анна : «...и бежит, задыхаясь... Анна бегущий строка кличет сестру: “Вот, в чем твой замысел был!.. ты не хотела спутницей взять бегущий строка меня... /Этот костер я сложила сама бегущий строка сама я взывала /К отчим богам — лишь затем, чтоб не быть здесь в миг твой последний...”» (Вергилий, Энеида, песнь 5, 670-680). Это тем более убедительно, что мотив «сестры» вообще один из значительных у поэтессы, бегущий строка в свете реальности суриковской картины — близ саней опальной боярыни идет под стражею в молитве бегущий строка поклоне ее сестра. Все это позволяет говорить о «Последней розе» не только как об «оглавлении» к пережитому Ахматовой вообще, своеобразном компендии творчества, но бегущий строка о лапидарном стихоцикле (переигрывая все же термин И. Бернштейн — «скрытый цикл» (Бернштейн 1989)), родственном, положим, такому циклообразованию, как «Библейские стихи», — такой же лирической целокупности, растянувшейся на всю жизнь. Тем более — циклу, завершенному в 1961 году «Мелхолой», как раз в предвестии явления самой «Последней розы». (В науке об Ахматовой очень часто онтологические бегущий строка философские основы циклообразования сводятся к реальным адресатам, «скрытым прототипам», как магнетическим центрам стихотворений бегущий строка пр. (Бернштейн 1989; Тименчик 1995), чем, в определенном смысле, нарушается соборный принцип творчества, заключенный в самой идее циклоположения). Ведь лишь на первый взгляд кажется, что перед нами — в ахматовском лирическом шедевре — предстают только назывные строки, бегущий строка не сокровенные характеры в их живой бегущий строка непосредственной развертке. Но, как увидим, каскадные стихи эти тяготеют к циклу, ибо «кажут» в своем движении на тот или иной сектор души самой поэтессы, опознают «родное» в прежних лирических образованиях, бегущий строка живут одномоментно своей неповторимой, благоговейно воссозданной автором, явной жизнью. Это поистине, перефразируя поэтессу, «заключенье небывшего цикла». Небывшего, потому что цикл не состоялся (а задумывался — из «Трех роз»). И не мог состояться, хотя бегущий строка стихи были написаны (надо думать, «Пятая роза», «Запретная...» [небывшая] бегущий строка «Последняя...»). Так как цикл — все же не авторская организация житейского пространства, связанного, в данном случае, с «ленинградской четверкой поэтов». И так как все, что хотела выразить Ахматова (собой обо всем) — вошло в ее шедевр, обрело свой итог итогов, свое прекрасное «заключенье» (то есть, заточенье в воплощенности) в «Последней розе». Как знать, может быть, Ахматова этим своим творением вообще покусилась на самоё природу циклообразования, как лирической полноты, перехлестывающей за рамки отдельного стихотворения, и, наоборот — сжала, уплотнила — до гена, семени цветка — основные линии своего творчества, создала своеобразный изборник души, как бы «обратный цикл»? А, может, приоткрыла вторую сторону соборного деяния — не только выйти в мир в порыве духовного согласия, но бегущий строка соединить его — целостным собиранием себя. Разве специфический опыт создания «попытки цикла» из «роз» не говорит нам об этом? Ведь буквально через год, в «Пятой розе», Ахматова прочертит путь цветка в спирали воплощений — от солнца («Soleil»), света, абсолюта розы из «райского сада» к формам духовного преображения: к стихам («сонет») бегущий строка музыке («соната»), бегущий строка дальше — в реальную розу, поцелуй («И губы мы в тебе омочим» — недостающий в «Последней розе» вкус, «вкус поцелуя»). И в 3-ем четверостишии (из благословлённого земного «дома») возвратными витками — через духовное претворение цветка в любовь («Ты как любовь была...») бегущий строка выше, сквозь «земное смятение» в непостижное всеобъемлющее чувство («Тут дело вовсе не в любви…»). Поэтому «Последняя...» бегущий строка есть роза возврата («Все возьми!»), то есть, обратное отражение луча от вещного мира в высокую обитель, это ответ на ласку небес, воплотившуюся ипостасно — в стихи, в земной цветок, в «свежесть» жизни бегущий строка всеохватную любовь. И это бегущий строка есть витки спирали, нисходяще-восходящие ступени, по которым все творчество Ахматовой уходит в творимую розу, подзадержавшуюся на миг в земном воплощении для того, чтобы откликнуться высшей любовью, душой цветка на Божественную Вселюбовь. Поэтому бегущий строка необходимо вчитываться в то, ЧТО вписано золотой вязью в каждый из лепестков «Последней розы», видеть все, ЧТО стоит за любой строкой ахматовского шедевра. Предположим, к образу «падчерицы Ирода» вообще будет притягиваться из Серебряного века «жизнетворческая» идея страшной («Красота страшна») бегущий строка роковой красоты. Красоты надморальной, предстающей в самоценности бегущий строка артистическом самозабвении, в проклятии бегущий строка трагическом величии. Все это влечет за собой бегущий строка Оскара Уайльда (с прижившейся в России его «Саломеей» бегущий строка его «Соловьем бегущий строка розой»), бегущий строка блоковское — из «догорающих воспоминаний» о любви к Н. Волоховой, виновнице «Фаины» бегущий строка «Снежной маски»: «Таясь, проходит Саломея, /С моей кровавой головой»; «Лишь голова на черном блюде /Глядит с тоской в окрестный мрак» («Холодный ветер из лагуны» (Блок, 1968, 406)). На это отзывается бегущий строка собственное, ахматовское, из стихов о Т. Вячесловой: «И такая на кровавом блюде /Голову Крестителя несла» («К портрету»). Саломея «Последней розы» напрямую будет связана с «внутренним карнавалом» самой поэтессы, со всеми ее «канатными плясуньями», танцорками, что плясать «будут в аду», «пастушками бегущий строка королевнами», маркизами бегущий строка «портовыми девчонками», бегущий строка шире — она будет «глядеться» в сам артистический принцип поэтессы, приведший ее от превращений к воплощениям, от масок к претворению в лики вечной красоты в тех же «Библейских стихах». И здесь, конечно, не обойти «Поэмы без героя», где библейская пляска роковой бегущий строка бездумной дочери Иродиады впервые расценена в строгом свете нравственного закона; она разрастается в образ вселенского маскарада — судимого поэтессой — «танца над пропастью», над бездной того, «чем двадцатый смутился век». Даром, что поминается здесь «Иоканаан» — Иоанн Креститель, бегущий строка также бегущий строка самозабвенная пляска царя Давида. Добавим, что первое четверостишие, отсылая нас к этому маскараду, отчасти в противовес его «игровой» идее, демонстрирует реальный духовный путь человечества в трагизме любви бегущий строка красоты. В свою очередь, Дидона будет вывлекать из творчества Ахматовой образ жертвенной любви, мотивы трагического разлада, сюжеты горя бегущий строка разлуки, покинутости бегущий строка отчаяния, не говоря уже о «вещных кострах» бегущий строка о стихах, непосредственно энеевой царице посвященных, у которых первое заглавие было: «Говорит Дидона» («Ты забыл те, в ужасе бегущий строка муке, /Сквозь огонь протянутые руки /И надежды окаянной весть» («Не пугайся, я еще похожей...» 1962 года)), что вполне достаточно для обоснования идеи «внутристихового цикла». Тем более что среди зачеркнутых строк есть прямая автоцитация: в Дидоновом «костре сгорело, /Вероятно, голос мой бегущий строка тело» (Ср.: с «А люди придут, зароют /Мое тело бегущий строка голос мой» из «Умирая, томлюсь о бессмертье...», стихи, кстати, цитировавшиеся в «Заблудившемся трамвае» Гумилева). А «античные странички» ее творчества, бегущий строка Вергилий? бегущий строка Данте, через опосредование автора «Энеиды», разве сюда не входят? Причем здесь путь стихов, что проходят сквозь основные культурные эпохи — античность (Дидона), библейские времена бегущий строка раннее христианство (Саломея), средневековье бегущий строка возрождение (Жанна де Арк бегущий строка дантов образ Розы), русское средневековье в предвестии Петровских реформ (Морозова). И такой ли уж большой дерзостью будет видеть в ахматовских стихах пламенеющую Небесную Розу из «Божественной комедии» Данте, «розу рая, образ универсума бегущий строка высшего блаженства» (Мифы народов мира, 1998, 2, 387)!? С той только поправкой, что Богоматерь, венчающая Розу, лепестки которой сложены из душ праведных бегущий строка святых, обитаемы ими, природнит к ангелическому цветку бегущий строка тех, кто в земной юдоли вкусил высшей любви, признав их: «Они — из рода моего!..»С именем Морозовой, выкликаемом в первом стихе, помимо уже сказанного, в творчестве Ахматовой будут высветляться бегущий строка притягиваться к стихотворению те «огненные места», которые она осознавала как главные в своем подвиге бегущий строка подвижничестве любви как Вселюбви. Из этих глубин ахматовской поэзии к стоической боярыне (равно как бегущий строка к огнепальной героине Франции) тянутся строки о Богородичном воплощении земной женственности: «...и творческой печали /Не у земной жены моли. /Таких в монастыри ссылали /И на кострах высоких жгли» («Как мог ты, сильный бегущий строка свободный...»), в неиссякаемом уповании поэтессы на покровительство Богоматери бегущий строка родной земле своей, бегущий строка мученикам мира. То есть, здесь опознается бегущий строка ее «капелька новогородской крови», бегущий строка памятная до боли «тверская скудная земля», вся ее Русь — монастырская бегущий строка келейная, богомольная бегущий строка странническая, по-некрасовски «нищая бегущий строка убогая», юродивая, сиротская, каторжная бегущий строка гонимая («Провожает Богородица, /Сына кутает в платок, /Старой нищенкой оброненный /У Господнего крыльца». — «Причитание») — вся, к которой тянулось ее сострадательное сердце, чьи земные имена хотела она вписать в скорбный свиток-мартиролог «Реквиема». Та Русь, от которой жарким словом мечтала она отвлечь на себя все кары и, молясь за Ее «литургией», взывала к небу, чтобы «туча» над Россией, «стала облаком в славе лучей!» («Дай мне горькие годы недуга...»). И затем, в «Реквиеме», горестно констатировала итоги своего высокого самоотречения (в ответ на: «Отыми бегущий строка ребенка бегущий строка друга…», — «Муж в могиле, сын в тюрьме, / Помолитесь обо мне…»).Здесь вообще нелишне вспомнить о древнерусских привязанностях Ахматовой, в частности, о стихотворении «Плотно сомкнуты губы сухие...» (Ахматова, 1990, 1, 62), созданном у истоков ее творчества. Это стихи, посвященные княгине Евдокии, жене Дмитрия Донского, такой же, как бегущий строка Морозова, подвижнице веры, легендарной героине, «молитвой спасавшей Москву». Ахматова представляет ее в произведении еще юной княжной, погружает нас в мир ранних ее пророческих видений (ей является в полусне слепорожденный мальчик: «И, согнувшись, бесслезно молилась /Ей о слепеньком мальчике мать, /И кликуша без голоса билась, /Воздух силясь губами поймать»). Здесь зарождающееся сострадательное чувство к народу предвосхищает грядущее чудо Евдокии — исцеление слепого, право на которое она обретет всей своей подвижнической жизнью заступницы русской земли. Стихотворению соответствует предание о том, как княгиня Евдокия перед постригом в монахини обещала спасти от немочи слепого от рождения, бегущий строка в день, когда она приняла святое имя Евфросинии, что означает Радость, на ступенях храма незрячий отер глаза протянутым рукавом ее одежды бегущий строка прозрел. По легенде монахиней Евфросиньей было исцелено чудесным образом около 30 человек. Любопытно, что здесь Ахматова опять — рядом с Суриковым. Через год после создания «Боярыни Морозовой», В. Суриков, в горе от последовавшей довременной кончины жены, пишет живописное воплощение евангельского сюжета («От века несть слышано, яко кто отверзе очи слепу рождену», Иоанн, 9) «Исцеление слепорожденного». Обращаясь к миру русской древности, Ахматова находит женский вариант этого, обретенного в России, Христова чудотворения.В связи с образом Морозовой в «Последней розе» уместно было бы вернуться к общему плану картины Сурикова «Боярыня Морозова», оценить ее как бы ахматовскими глазами. Живопись, вероятно, не могла обойти ее здесь, поэтессе нужна была вязкая вещность масляного мазка для полноты воплощения розы, бегущий строка не только бесплотное «розовое масло». Поэтесса, по-видимому, хорошо знала не только само художественное полотно, но бегущий строка окрестности создания этого шедевра, расценивала его как всецелостность, «духовными очами». Например, строка из стихотворения о боярыне («Я знаю, с места не сдвинуться...») «В навозном снегу тонуть...» в сочетании с образом пути («...Суриков / Мой последний напишет путь?») явно отправляет нас к сюжету, когда художник, озадаченный тем, как сделать, чтобы на картине сани пошли («не идет у меня лошадь, да бегущий строка только»), «надбавил холста», прорисовал колеи в разъезженном снегу, тянущуюся по следу солому и... «лошадь пошла» (цит. по: Певзнер, 2001).Суриковские уроки в «Последней розе» несколько другие, смотрятся в духовные итоги. И хотя есть соблазн назвать, через опосредование какого образа Ахматова могла написать строку «Мне с Морозовою класть поклоны...», — определенно это была бы застывшая в благоговейном поклоне «боярыня в голубом с золотистым платком» — все же суть в более общих планах картины, в присутствии «незримого мира». Это особо актуально сегодня, когда суриковская живописная эпопея воспринимается как картина раскола («Раскол — вот как называется эта болезнь, раскол, разлад между людьми, бегущий строка в каждом человеке — этот санный след...»(Чернова, 2000), бегущий строка не призыва к единению. Между тем, если взглянуть на полотно Сурикова глазами не «раздорного» человека, то мы обнаружим некие спасительные завязи, узрим погруженность этого многоликого бегущий строка разрозненного мира «во храм», бегущий строка высшее согласие. То есть, что всегда потенциально жило в идеалах творчества Ахматовой. Уже в стихах 1915 года «Смеркается, бегущий строка в небе темно-синем...» выходящая из храма героиня озабочивается разрозненностью прекрасного в жизни, представляя зримое вокруг в образах не соединенных в целое лепестков: «Как будто всюду лепестки лежали /Тех желто-розовых некрупных роз, /Название которых я забыла». (Ахматова, 1990, 1, 160). Но покинутый храм сам по себе подсказывает, на чем держится разумная связь всего в мире. Оставляя за собой право любоваться «каждой соринкой» жизни, Ахматова все же всегда ощущает в себе не только самоценность переживаемого мига, но бегущий строка соборное сопряжение всего в великую целостность в розе бегущий строка храме. И это единящее начало она как бы выбрасывает из этих ранних стихов вперед, к грядущим воплощениям, к синтезу «розы-храма», розы — символа Церкви, в том числе. Действительно, бегущий строка на картине Сурикова, окруженной белым свето-цветом (снег — второй свет России, — по Г. Гачеву, «Снег = свет Руси» (Гачев, 1995, 105)) над толпой, разделенной по обе стороны, высятся бегущий строка группируются маковки церквей, бегущий строка растоптанная белизна снега под ногами очищается в цвете, будучи отраженной в тающей сумеречно-белой дымке небес. То же — бегущий строка внутри картины: мы проходим по буро-золотым оттенкам цвета, сквозь очищение золотой субстанции, бегущий строка видим то же кольцо — от лисьего воротника через кожу овчины бегущего мальчика, солому саней, увозящих Морозову, золотой плат боярыньки, к освещенному лампадкой Образу Пречистой в верхнем правом углу, бегущий строка завершаем охранительный круг золотыми главами церквей. Надо думать, что взгляд Ахматовой не мог не остановиться бегущий строка на группе женских образов, о которых сам художник говорил: «Женские лица русские я очень любил, непопорченные ничем, нетронутые. Почему красиво? — черты сгармонированы — это сущность красоты. Те, что кланяются — все старообрядочки с Преображенского» (цит. по: Певзнер, 2001). Морозова бегущий строка образы женского ряда как бы введены во внутренний «золотой круг». От великой боярыни, от высоты ее подвига бегущий строка обреченной красоты источаются какие-то таинственные токи, и, проходя через фигуры ее бегущей за санями сестры Евдокии бегущий строка коленопреклоненной нищенки, вдруг зажигают в толпе молодые прекрасные лики, венчающиеся иконой Богоматери. К этой соборной завязи картины можно отнести бегущий строка уже упоминавшуюся боярыню с иконописным ликом, бегущий строка женщину, скорбно прижавшую к губам платок, бегущий строка любопытствующую монашенку, бегущий строка обмершую в потрясении молодайку со скрещенными руками. Это высветленное полукружье «распрямляющейся», «встающей с колен» красоты снимает с облика Морозовой бегущий строка траурное предвестие, бегущий строка суровую исступленность образа, вводит ее в единый «прекрасный» ряд, — в этом бегущий строка ключ картины, как образа соборного действия, вопреки расколу. Тем более что лик Морозовой, по общему признанию — «иконописный», вообще озарен светом «не от мира сего».Именно подобный опыт сочетанности бегущий строка согласия в многоголосице жизни, такое гармонизирующее присутствие «незримого мира», синхронизирующего разнородные историко-культурные пласты бытия, сумела привнести в стихотворение «Последняя роза» Ахматова. И оставила в первой строке паролем такого прочтения имя несгибаемой русской боярыни. И именно через опосредование суриковского шедевра апеллирует она к Богородичному образу, как одному из ипостасей Софии, одухотворяющей бегущий строка собирающей мир бегущий строка в разноликости красоты бегущий строка многообразии неповторимого в нем.Имена Морозовой бегущий строка Жанны де Арк, обрамляющие первое «всесветное» четверостишие «Последней розы», находятся здесь под особым благоволением Заступницы (Орлеанская Девственница соотнесена с Приснодевой как бы бегущий строка по определению). Но если учитывать сочетание молитвенного состояния стихотворения в целом с внутренним действием его — собиранием Розы — бегущий строка также с обращенностью финала первой строфы к Западу (Франция), то откроется новая глубина замысла поэта, приоткрывающего свое творчество в едином порыве к чистоте бегущий строка целомудрию. Действительно, в западной атрибутике «Роза — символ единства», «Роза символизирует число пять» (здесь с лирическим «Я» Ахматовой — пять героинь), «и эта ее особенность отражена в католическом обиходе, где четки бегущий строка особая молитва по ним называтся “Розарий” (лат. Rosarium, нем. Rosenkranz), причем “Розарий” соотносится с размышлением о трех “пятерицах” — пяти “радостных”, пяти “скорбных” бегущий строка пяти “славных” таинствах жизни Девы Марии, которая бегущий строка сама почитается как Роза или имеет Розу своим атрибутом» (Мифы народов мира, 1988, 2, 386).Вышесказанное отсылает нас к истокам поэзии Ахматовой, к «Четкам», заставляет по-новому переосмыслить духовный опыт поэтессы в свете сотворения соборного образа Розы . Это нуждается в дополнительном комментарии: «четки... носят по-французски также название роз... их шарики в первое время делались из тертых розовых лепестков, связанных гуммиарабиком» (Золотницкий, 1913). Четки «были сначала в употреблении у ламайских монахов, бегущий строка затем от них перенесены были к туркам, у которых странным образом они носят также название роз, хотя бегущий строка делаются из шариков земли, взятой в Мекке или Медине» (там же). В этом смысле именование сборника 1914 года — «Четки» — не только счастливая находка бегущий строка полностью адекватно книге, но распространимо на последующее творчество, бегущий строка может осознаваться в ряду ведущих символических нитей, что сквозным образом вяжут воедино художественную ткань ее исканий. То здесь, то там мы находим частицы «розовой пыли», вкрапленной малыми скрупулами или вовлеченной горстками в вещную ткань ее стихотворений. В «Четках» прямо-таки очевиден перелом бегущий строка в пользу инструментировки стихов звуковым корнем «роз», о чем было сказано выше, бегущий строка в смысле полного предпочтения «розы». Действительно, книга эта начинается с тюльпана «Смятения» — «гаремного цветка» — символа женской жертвенной покорности бегущий строка кротко-ждущей любви, с цветка овеществленного, как бегущий строка «последняя роза», представленного «сквозь слезы» («Сливаются вещи бегущий строка лица...»). Тюльпан в Персии «носил название “дульбаш” — турецкая чалма, от которого впоследствии произвели слово “тюрбан”», особой любовью пользовался тюльпан «на Востоке у турок, жены которых разводили его в обилии в сералях...», где «ежегодно справлялся чудный, волшебный праздник тюльпанов, на который султан смотрит как на лестное доказательство расположения к себе бегущий строка любви своих жен», бегущий строка по прелести тюльпана избирает его хозяйку как наиболее любимую из любимых (Золотницкий, 1913). Ахматовой, очевидно, была известна такая смысловая этимология тюльпана. И вдруг этот символ, уже признанный, торжествующий, дважды подтвержденный в стихах («И только красный тюльпан, /Тюльпан у тебя в петлице»), закрепившийся было за образным рядом Ахматовой, исчезает, вытесняется новым сюжетом — лирическим романом «поэта бегущий строка розы» . «Четки» как «Rosarium» бегущий строка становятся наиболее точным определением ахматовского способа постижения мира. Это всегда одномоментно у нее: бегущий строка духовный венок молитв, бегущий строка осязательные «святые бусины» вещного мира, перебираемые в пальцах, — в их таинственной бегущий строка нерасторжимой всецелостности. Как бы в дальнейшем, после «Четок», роза ни абстрагировалась в смыслосочетаниях («бессмертная роза», «могильные розы», «первая...», «последняя...», «пятая...»), какой бы селекции не подвергалась («мускатные белые розы», «венцом червонным заплетутся розы», «румяная...», «желто-розовые некрупные розы», «Soleil» [солнечная], «чайные розы»), она всегда будет представать в живой свежести жизни («И розы в умывальном кувшине!», «Неповторимая, пожалуй, сладость /Бессмертных роз…»), бегущий строка неизменно помнить о небесном бегущий строка вселенском своем назначении («Румяной розе бегущий строка лучу, /И мне — один удел», «Не будет ни страшно, ни больно. /Ни роз, ни архангельских сил», «Я к розам хочу, в тот единственный сад…». В последнем — бегущий строка рай, бегущий строка Лето Господне, бегущий строка просто любимый Ахматовой «Летний Сад», по названию стихотворения). Если еще глубже «вовлекаться» в метафизику стихотворения «Последняя роза», то наряду с сотворением алого цветка мы увидим здесь бегущий строка крест в рисунке незримого смыслового акростиха. Точнее, это «как бы тень креста Голгофского», некий X, что столь старательно выводил Д. Мережковский, прочерчивая маршрут Христовых странствий по земле, утверждая, что «всемирная история бегущий строка совершается под этим крестным знамением»(Мережковский 1925, 26). Принцип организации культурно-исторического пространства в ахматовском стихотворении основан на таком же опыте. От авторского «Я» идет нисходящая мыслительная линия к Морозовой бегущий строка Саломее, сквозь историческую реальность к духовному преданию. И, в свою очередь, поднимается другая линия: из античного источника — «с дымом Дидоны» — возвратно, сквозь символ исторический — образ Жанны де Арк к обращенной к небесам самой поэтессе. Определение креста здесь связано бегущий строка с 4-мя сторонами света, бегущий строка с четверостишием с четырьмя именами, бегущий строка опосредованно — роза является атрибутом Христа («Вот он — Христос — в цепях бегущий строка розах!» — А. Блок), символом воскрешения бегущий строка Божественной любви (Мифы народов мира, 1988, 2, 386).И не случайно ведь у входа в этот ахматовский Храм Розы — так или иначе — звучат вероборческие бегущий строка вероисповедные имена: здесь бегущий строка сторонница древлего благочестия русская боярыня, бегущий строка вовлеченная в заговор против Иоанна Крестителя легкодумная Саломея, бегущий строка косвенным образом — Дидона — со своим творцом Вергилием, предсказавшем в «IV эклоге» на рубеже новой эры рождение Божественного Младенца, бегущий строка обвиненная в ереси Жанна де Арк, лишь в 1920 году причисленная католической церковью к лику святых. И среди них — опять Ахматова, в мучительном противостоянии обезбоженному миру, в отстаивании святой веры отцов, во взыскании всемирной Веры вер.Вообще, в оценке «Последней розы» должна дополнительно идти речь о ней, как о некоем феномене, ахматовском «Exegi Monumentum», живом бегущий строка возобновляющемся в цветении Памятнике ее. Не для этого ли понадобился ей в эпиграфе даже образчик собственного крылатого почерка, увиденного бегущий строка метко оцененого другими глазами: «Вы напишете о нас наискосок...» (И. Бродский), человеком иного поколения? Не себе ли адресует она эту строку от имени воскрешаемых ею героинь, не оставляет ли «Последнюю розу» для грядущих людей, чтобы бегущий строка ее имя наряду с несломленной русской боярыней бегущий строка возносящейся к небу Дидоной выкликалось из единого цветка?! И вопрос ведь далеко не праздный! Особенно в сегодняшнем едва уж не раздоре у ахматовской Розы. Ведь при всех тайностях бегущий строка цензуре, замалчивании эпиграфа в известные годы, это все же не посвящение. Здесь приведен стих со ссылкой на автора — «И. Б.», о котором несведущие наивно спрашивали: уж не «от Ивана ли Бунина»? То есть, при предпочтении, отданном эпиграфной строке, в противовес имени, Ахматовой как бы снят знак узкой принадлежности этого шедевра какому-либо адресату. А, наоборот, от «адресата» присвоено зеркало, нужное самой поэтессе, желающей, чтобы творение это не было откликом «по поводу», не понималось бы как сказанное втихомолку, «под розой». Всем образом своим Ахматова вовлечена в это стихотворение и, видимо, ей хотелось оставить рукописный знак в свидетельстве о неповторимом, всегда приподнятом ввысь, ее собственном почерке. Замешанные на Вселюбви бегущий строка едва ли не на «пушкинской всемирной отзывчивости», стихи эти были бегущий строка будут тем, чем замыслились — самой РОЗОЙ — своеобразным Последним заветом, ее: «Нет, весь я не умру», напоминанием обо всем ее живом мире бегущий строка соответственном праве нашем бегущий строка счастье, возвращаясь к ахматовским строкам, «этой розы алой... снова свежесть ощутить»...ЛИТЕРАТУРА1. Аввакум. Житие протопопа Аввакума // Изборник (Сборник произведений литературы Древней Руси). — М.: Худ. лит. 1969. 2. Аввакум. О трех исповедницах слово плачевное // Повесть о боярыне Морозовой / Подготовка текстов бегущий строка иссле¬дование А. И. Мазунина. — Л. 1979. 3. Аввакум. Письмо к боярыне Ф. П. Морозовой: («Господь грядет...») // Житие протопопа Аввакума им самим написанное бегущий строка другие его сочинения. — М., Гослитиздат, 1960. 4. Аввакум. Письма к боярыне Ф. П. Морозовой («Прежде сих грамоток...») // Житие протопопа Аввакума им самим написанное бегущий строка другие его сочинения / Под ред. Н. К. Гудзия. — М.: Гослитиздат. 1960. 5. Аввакум. Письмо к боярыне Ф. П. Морозовой бегущий строка княгине Е. П. Урусовой // Житие протопопа Аввакума им самим написанное бегущий строка другие его сочинения. — [М.], Academia. — 1934. С. 317-321. Электрон. версия: .6. Ахматова А. А. Сочинения в 2 т. — М.: Правда. 1990.7. Бернштейн И. А. Скрытые циклы в лирике Ахматовой // Известия АН СССР. Серия литературы бегущий строка языка. 1989. Т. 48. № 5.8. Блок А. A. Стихотворения. Поэмы. Tеатр. — М. 1968. 9. Вергилий. Энеида. — М.: Худож. литература. 1971.10. Волошин M. Суриков: материалы к биографии. Электр. издание: 11. Гачев Г. Д. Жизнь с мыслью. Книга счастливого человека (пока…). Исповесть. — М. 1995. 12. Городецкразделы огнезащитный состав капсула миаози лечение щитовидный железа кайт серфинг покупка кострома i`m o.k./герои гроб восстановление потенция квн фмс циклон цол эрозия шейка матка сенсорный экран купить усилитель международный конкурс дебютант билет ммдм ленинградский вокзал билет вакуумный упаковочный черный кофе флажок настольный высокотемпературный электроизоляция кухонный техник скраб-пилинг кулер процессор венеролог применение доломита мрт коленный сустав высокотемпературный электроизоляция управление архангельск продать кайт купить айсбест квн экг сервис крутой компания измеритель температры хосе карерас билет озеленение mobihel краска антигололедные реагент врач акушер гинеколог аэрография пленка пэ эрозия шейка матка черный кофе фарфор лечение зарубежом катушка контактор купить джойстик shimadzu варочный поверхность hansa ваза 2113 хлеборезка ахм фарфор portofino купить конвертер прамышленый альпинизм telecomfm gsmphone штукатурка фасадный купить nokia 8910 бегущий строка