ПЮГНЦПЕРЭ БВЕПЮЬМХИ НАЕД

Абрикосовое желеSpeaking In TonguesЛавка Языков  Арсений РатмановАБРИКОСОВОЕ ЖЕЛЕАвтобиографическая фантасмагория   От редактора: В настоящее время книга готовитсяк изданию. Для настоящей публикации текст предоставлен самим автором илюбые виды републикации могут быть осуществлены только с его разрешения.    'Ибо что мы есть, брат мой? Мы - призрачныесполохи безнадежной мечты, трепетное фосфорическое мерцание нетленноговремени, бессмертие земли, облекшееся в недолговечность дней. Мы - неизреченноеслово, неукротимый голод, неутолимая жажда; желание, от которого лопаютсяжилы и раскалывается голова, которое сжигает внутренности и разрывает накуски сердце. Мы - судорога страсти, вспышка любви и восторга, сосуд яркойкрови и муки, затерявшийся зов, созвучие боли и радости, проблеск кратких,жарких часов, почти плененная красота, коварный шепот бестелесной памяти...'(Томас Вулф)   ЧАСТЬ 1  Я, Воронецкий Алексис Рюрикович, родившийся 18 июля в семье потомковнебогатого польского рода, беспартийный, находясь, в общем-то, в трезвом- по сравнению с тем, каким он бывает, - уме и здравой - насколько этовозможно при нашей жизни - памяти, не прихоти ради, а токмо волей Всевышнегопишу эти строки в ночь с 6 на 7 апреля 1997 года от Рождества Христовапри свидетельстве кометы Хейла-Боппа и Луны, находящейся на исходе 28-годня своего очередного воскрешения.Я не жажду литературной славы, хотя, наверное, втайне и мечтаю о ней;мне претит мессианство во всех его проявлениях; у меня нет позывов статьповелителем мира. И я никогда бы не взялся за предстоящую мне каторжнуюработу, а обходился бы, как и прежде, литературной поденщиной и кротовымкопанием словесной руды, если бы...Сколько лет было потрачено на страшные усилия написать ЕдинственнуюКнигу! Сколько прочитано классиков! Сколько проштудировано учебников! Сколькобессонных ночей проведено над чистыми листами белой и в клеточку бумаги,так и не увидевшей хоть сколько-нибудь членосоединенных слов. И вот этаКнига, оказывается, уже написана. И не кем-нибудь с литературного Олимпаили его подножий, а мною. Написана давным-давно, отредактирована и изданав красивом твердом переплете благородного бархатно-зеленого цвета. На обложке- ветка цветущего абрикоса, моя фамилия и тисненый золотом заголовок -'Абрикосовое желе'. Почему такое странное название, я не знаю. Очевидно,я внутри себя мудрее себя снаружи, стало быть, мне, внутреннему, виднее.Я не знаю, когда создал этот эпохальный труд, где достал денег на егоиздание и почему нам до сих пор не пришлось встретиться вместе за веселымстолом, чтобы отметить столь незаурядное событие. Тем не менее, Книга присниласьмне в ночь с 6 на 7 апреля 1997 года во всей своей совокупности, целиком- от первой до последней страницы, со всеми героями и антигероями, затейливымисюжетными ходами, диалогами, мизансценами, лирическими и зверскими отступлениями,с чарующей музыкой изумительного языка, с цветом ранней осени и позднихполлюций, с огромным количеством всевозможной еды и с невероятным количествомвыпивки, с неподражаемым юмором и едкой иронией, с комедией положений итрагедией нравов... То есть во всем величии блеска и нищеты, великолепиибожественной оратории и мерзости дьявольского сарказма, мудрости древнегоэпоса и маразма пошлого повседневнего существования человеческих особей.Мне оставалась малость: сесть и записать эту Книгу.Это, конечно, полная дичь - записывать уже написанную книгу. Проблемалишь в том, что написана она на небесах, или в глубинах моего израненногоподсознания, или в колдовском омуте туманной ночи, в которой не осталосьуже ни грана питающей меня энергии лунного света, и только какой-то последнийоставшийся под напряжением нерв, соединяющий душу с мозгом, принял информацию,закатал ее в файл беспробудной памяти, и мне осталось лишь достать егои распечатать. Легко сказать - 'осталось достать'.Когда я в полседьмого утра 7 апреля сел на кухне за стол, в головебыл сладчайший кайф энерго-информационного наркоза - и ничего боле. Я закурилсвой любимый и всегда выручавший в трудную минуту 'Беломор' фабрики 'Р.Дж. Р. - Петро' (бывшая имени Урицкого) и тупо уставился в темную форточку.С чего начать записывать? Все гениальные книги всегда начинались с первойгениальной строки. Ну, например, 'Фельдмаршал умирал...', или 'Ярко светилодекабрьское солнце...', или 'Федя торопился домой...', или 'Артиллерийскаябатарея капитана Лассаля прибыла на позицию 12 июля 1842 года...' Можетбыть, начать с того, что, получив вчера машину из ремонта, я завез Колюк его больной маме, а сам отправился на торговую улицу покупать заказанныйженой чеснок? Что ж, это прекрасное начало.Торговая улица интенсивно шумела и гудела, шла оживленная торговляповседневным спросом, продавцы громко зазывали покупателей. Я прошелсятуда и сюда, купил пять головок крупного китайского чеснока, коробку быстрозавариваемойфинской каши, банку корейского кофе Maxim и две пачки индийскогочая. Подойдя к машине, сунул руку в карман итальянской кофты фирмы Navimor,но ключей от машины там не было, а только подаренная Колей зажигалка фирмыZippo в корпусе из чистой бронзы. Ключ зажигания торчал в замкезажигания, двери машины были плотно закрыты, и защелки на дверях опущены.Битый час я слонялся по окрестным помойкам и свалкам в поисках электродаили куска толстой проволоки, ковырялся, обливаясь потом и стыдом, в дверцесвоей четырежды или пятирежды трахнутой Camry.Первый раз я трахнул ее сам, не вписавшись в радиус поворота при въездев чужой гараж. В результате - сто баксов за капитальный ремонт правой заднейдверцы. Второй раз мою машину трахнул своим джипом мудаковатый, но импозантныйседовласый мужик. Я снял с него пятьдесят баксов за ремонт левого переднегокрыла. В третий раз мою многострадальную машину упорол на Светланской,возле ресторана 'Светлана', полуслепой якут из города Якутска. Ему пришлосьвыложить 300 тысяч российских рублей за ремонт левого заднего крыла. Вчетвертый раз - и довольно пошло - ее опять отымел я, врезавшись в бампервнезапно вставшего передо мной черного 'Мерседеса' - подловили, суки. У'камрюшки' оказался смят весь передок, разбита левая фара и пр., а со стальногобампера 'мерса' только облетел черный лак, усыпав мой капот, словно прахом.За этот прах с меня, раскрыв пальцы веером, четыре быка стряхивали полторалимона, но разошлись мы на семистах тысячах.И, наконец, в пятый раз (все-таки в пятый, а не в четвертый!) мою 'камрюху'без всякой жалости, грубо и цинично, средь бела дня, на пустой дороге трахнулвылетевший из-за закрытого поворота по встречной полосе ветеран орденоносногоВладивостокского морского торгового порта. Ветеран в два часа дня был пьян,как три пьяных докера сразу. Он выпал из машины, с трудом поднялся с четверенек,но ни от чего не отказывался, без колебаний отдав 500 зеленых, которыея поменял на левую заднюю дверь и крыло.Как мне больно за мою любимую и любящую машину! Впрочем, для меня онане просто машина, а женщина - мягкая, упругая, нежная, кроткая на людяхи бесстыдная наедине, таящая под капотом страстную силу и безрассудно отдающаяее по моей прихоти, отзывчивая на каждое прикосновение, заводящаяся, какгиперсексуалка, с пол-оборота. Нет, о своей машине я могу только петь,а не книги в прозе писать. Поэтому начать, видимо, придется с того, чтоя случайно обнаружил у сына под матрасом упаковку димедрола, хотя искалзавалившийся пульт от телевизора.- У тебя, что - бессонница? - сработал я в режиме слабоумного. Сынне отреагировал, зато жена немедленно обозвала меня 'жопой' за отсутствиепедагогизма и заявила о неизбежности скоропостижного развода. Стоя на балконе,где мы с сыном время от времени покуриваем марихуану, я с тревогой смотрелв его безмятежное лицо и спрашивал:- Сынок, скажи правду - ты не наркоманишь?- Ты в своем уме, папа????7:66 - улыбался сын, - кто же наркоманитс димедролом!- Но ведь если смешать димедрол с эфедрином, седуксеном и аминазиноми запить большим количеством рислинга, то это же будет жуткий наркотик!- не успокакивался я в приступе родительской озабоченности.- Будет, но зачем, папа!?Однако такое начало было бы слишком пессимистичным для жизнерадостнойв целом книги. Тогда придется начать с прихода в гости в первом часу ночиИнны с Андреем - молодой юридической пары, одна часть которой уже развеласьсо своей законной половиной, а другая пребывала в стадии перманентногоразвода. Они пришли с орхидеями, шашлыком и здоровенной бутылью калифорнийскогошабли по причине дня рождения Андрея, состоявшегося на прошлой неделе.По этому радостному поводу мы сели играть в подкидного дурака. Все почему-тоназывали меня Анкой-пулеметчицей. Может, потому, что я сидел после душав алой косынке на голове, а, может, из-за смешной истории из своей славнойбоевой юности, которую я зачем-то им рассказал.Мы, каппелевцы, наступали тогда на позиции большевистского героя покличке Чапай. Отвлекающие части двигались в полный рост под развернутымизнаменами с черепом и скрещенными костями (наш любимый прикол), а мой засадныйполк в это время незаметно зашел с тылу и ударил прямо по толстой задницекрасных. Эта задница действительно была толстой и принадлежала чапаевскойфанатичке Анке, прозванной пулеметчицей за свою патологическую страстьк станковой системе 'максим'. Мне как самому молодому и удалому господинштабс-капитан Рославлев поручил деморализовать пулеметчицу. Я с понятнымрвением ринулся исполнять приказ, но под черными кожаными штанами обнаружилсначала теплые мужские кальсоны, под ними - три или четыре пары плотныхсатиновых и льняных трусов, а под ними - целые залежи прокладок с крылышкамии пулеметную ленту 'тампаксов'. Разбираясь со всей этой канителью, я совершенноутратил здоровый мужской интерес к симпатичной белобрысой девчонке с ненавистьюв глазах и пухлыми порочными губами, за что был осмеян товарищами по оружиюи отправлен в обоз к маркитанткам для тренинга и повышения боевой квалификации.Да, начать можно с чего угодно, даже с конца, если он достаточно гениалени с него не каплет мутная влага долгого воздержания. Поэтому не стану большеэкспериментировать, а начну прямо с поступления во Всесоюзный политехническийинститут искусств имени товарищей М. Горького, А. Фадеева и Ленинскогокомсомола.Уволенный подчистую из каппелевских войск ввиду тяжелой контузии конскимкопытом и неспособности держать в руках карабин, я оказался перед непростымвыбором. Мне хотелось стать одновременно инженером, летчиком, писателеми врачом-гинекологом. А тут как раз в центре Москвы открылся вышеназванныйинститут. Это было циклопическое сооружение, соединявшее в себе раннийкупеческий ампир и позднее советское барокко. Центральный офис располагалсяв здании бывшего благородного собрания и представлял собой монументальноездание с дорическими колоннами, капителями, треугольным фронтоном и богатойлепниной над окнами.Я был еще сравнительно молод и наивен, но уже далеко не девственник,изрядно глуп, потому что верил в идеалы, и отвратительно циничен, посколькурешил делать карьеру при советской власти, а не где-нибудь в Константинополеили Вене. Институт глянулся мне богатством предоставляемых возможностей.Можно было параллельно учиться сразу на нескольких факультетах: живописии гинекологии, литературно-инженерном, музыкально-трубостроительном, вокально-металлургическоми так далее. Институт ковал для молодой, жадной до знаний страны кадрыинженеров, акушеров, наладчиков, патологоанатомов и других узких специалистовчеловеческих душ. Мне по складу характера больше импотенировал, естественно,литературно-инженерный, который я через пятьдесят с чем-то лет заочно,но весьма успешно закончил.Над Москвой стоял славный майский денечек, когда я в черной каппелевскойшинели со споротыми погонами и с дерматиновым чемоданчиком в руках вошелв застранный красными коврами и увешенный гобеленами вестибюль. На гобеленахво всей творческой красе изображались сцены нашего революционного прошлого,настоящего и будущего. Особый интерес во мне вызвал гобелен под названием'Три большевика'.В роскошной постели а'ля Людовик XIV лежали три большевика: крайнейслева - молодая смуглая женщина, повязанная по брови синей косынкой, справаот нее - двое мужчин в буденовках и кожанках, перекрещенных ремнями. Из-подкороткого одеяла выглядывали большие, босые, вонючие ноги.- Что будем делать, товарищи? - каким-то сдавленным голосом, не разжимаячелюстей, спросила большевичка.- Время позднее, товарищ, - ответил лежавший рядом с нею конопатыйздоровяк, - день был тяжелый, пора отдохнуть. Завтра снова бои за советскуювласть.Женщина насмешливо взглянула на него и начала производить под одеяломкакие-то манипуляции, от чего лица мужчин отвердели, вытянулись и побагровели.- Сходил бы ты, Ванек, за водицей, - все так же не разжимая челюстей,просипела женщина.Конопатый встал, тщетно пытаясь натянуть на обнаженный низ тела короткуюкожанку, и потопал на кухню. Вскоре он вернулся с большим хрустальным бокаломи протянул его смуглянке. Та отпила несколько глотков и опять целеустремленнополезла под одеяло.- Эх, Ваня, - неожиданно сказала она с нескрываемой болью в голосе.- А я так на тебя надеялась...- Дык пол-то холодный, бля, кафелем, суки, все уклали, вот он и сник...Дальнейшее содержание гобелена осталось для меня загадкой, потому чтосзади подкрался в присущей ему подлой манере декан факультета Филипп СергеевичКривокишкин и попросил закурить. Он всегда ходил тихо, глядя себе под ноги.Вечно был обсыпан пеплом и перхотью. Вечно стрелял у студентов закурить.Стучал на всех в НКВД, написал кучу непотребных книг типа 'Культурологическийфеномен мастурбации в произведениях героев Гражданской войны', но делосвое знал туго. Инженеры человеческих душ из-под его руки вылетали одинк одному, как патроны к маузеру. Уже на первом курсе они сдавали экзамен'Донос - первейший долг верного сына Маркса-Энгельса-Ленина-Сталина', навтором проходили практику в застенках ГБ, а дипломные проекты защищалиперед совместной коллегией двух министерств: культуры и госбезопасности.- А вам, дружок, делать здесь нечего, - просвистел через холоднокатанныестальные зубы Филипп Самогоныч. - Во-первых, вы талантливы, во-вторых,политически неблагонадежны, в-третьих, распутны, в-четвертых, умны, в-пятых,такой же пьяница, как и я. А больше одного такого пьяницы в лучшем советскомвузе всех времен и народов, кроме меня, быть не может. Так что - прощайте,голубчик золотопогонник...В этот момент на нас с центральной лестницы свалился катящийся, клубящийся,хохочущий, вертящийся и гудящий осиным роем клубок. В нем переплелись клоуныи скоморохи, люди в белых халатах и желтых кофтах фатов, мужики с гаечнымиключами и девчонки со спринцовками. Весело матерясь, они упали на нас сФилиппиком, смыли, как волна, и унесли куда-то по коридору.... День в институте начинался ранним утром с опохмелки после вчерашнего.- Любушка наш Алексис, - била меня длинной мокрой грудью по лицу студенткаживописица Арина - дочь солдатская. - Отхлебни, голубь мой сизокрылый,молочка - оно на бражке настояно.Я жадно засасывал толстый черный сосок и отпадал от него, только принявне меньше галлона сладко-соленой, пенящейся, хмельной жидкости. После этогоАрина брала меня на руки и несла в женскую часть общежития показывать,какой у нее толстенький, губастенький, жилистый бычок завелся в дружках.Стоя на мраморном постаменте в зале натурщиков, я слушал их разговоры:- Мишка-то, Ленин, что вчера, девочки, учудил!- Что, что, что?- С Катькой Фурцевой в кабинете ректора... ой, не могу!- Это что, вот Лешка Толстой - это, я вам скажу, ходок!- Ночью в комнату вваливаются трое в рыцарских доспехах, морд под забраламине видать, и давай нас, бедных, валять...- То с театрального хлопцы, они сейчас 'Ричарда III' репетируют...Ногам на голом мраморе было холодно, и я понимал, почему так расстроиласьбольшевичка в синей косынке и почему у скульптур древнегреческих философов,богов и героев такие дохлые, скукоженные члены. И всех страждущих и алчущих,пьющих и гуляющих напропалую с самой ветреной из женщин, больных в результатеэтого сифилисом и трихомонозом, верующих в светлое будущее и умирающихпод трамвайными колесами я понимал тоже.Вообще, имея склонность и талант (кроме прочих) к философствованию,я заметил, что понимание жизни как таковой и обитающих в ней людей подчиняетсязакону цикличности, накопления, перехода и эволюционного скачка. Интенсивностьосознания бытия и формирования менталитета, альтернативного официальнопоощряемому, тем выше, чем гуще заварена каша и плотней друг к другу сидятпоедающие ее люди.Дух свободоблудия буквально пропитывал атмосферу институтского общежития,может быть, именно потому, что жили мы в страшной скученности и предельнойуплотненности - по 10-12 человек в тесных каморках бывших фабричных казарми ночлежек. Повезло только мне и двум моим соседям по комнате: мы располагалисьвсего лишь втроем. Для этого, правда, были объективные обстоятельства:в прежнюю кладовку уборщицы, где не без проблем размещались ее тазы, ведраи швабры, кроме двух узких солдатских кроватей в два яруса, не влезалобольше ничего. Поэтому Витольд спал в привязанном к потолку гамаке. Кстати,пора уже представить моих соседей по планете и комнате.Витольд Постылый служил в свое время мичманом на флоте под началомЕго превосходительства адмирала Колчака. Как-то во время учебных стрельбон неудачно высунул голову из рубки, чтобы зафиксировать попадание снарядав мишень, и отскочившей гильзой калибра 152 мм ему снесло изрядную частьчерепа. Он, как ни странно, остался жив, но приобрел некоторые странности.Например, писался в штаны, плакал по ночам, боялся женщин и мечтал написатьновую 'Войну и мир'. Пробоину в черепе ему за казенный счет залатали серебрянойпластинкой, которую он маскировал посредством наклеивания клока шерстикакого-то животного. Рядом с редко растущими собственными пегими волосамиэтот мохнатый оазис ярко-рыжего цвета смотрелся диковинно и интригующе.В течение примерно пятнадцати лет мой друг Постылый писал производственныйроман из жизни радиозавода, на котором подрабатывал вахтером. Еще примернопятнадцать лет он этот роман переписывал и дорабатывал. Когда же числостраниц в произведении перевалило за тридцать тысяч, Витольд спустилсяв кочегарку и сжег тридцатилетний опус, как японцы Сергея Лазо, - в топке.О причинах первого после Гоголя поступка такого достоинства он говорил,что если герои на протяжении 1974 глав так и не смогли решить проблемуповышения качества выпускаемой продукции и роста производительности труда,то никакой другой участи эти мерзавцы просто не заслуживают. Впрочем, Витольдвскоре утешился в грешной земной любви, подаренной ему мной широким жестомдружбы.Третьим в нашей задушевной компании был вольный сибирский художник-самопередвижникВольдемар Бессов. Высокого роста, широкий в кости, с продолговатой лошадинойголовой и тяжелой челюстью, в которой не хватало примерно 29 зубов, Вольдемарбыл мужчиной 583-й пробы. Он носил, как и положено самопередвижникам, длинные,вечно немытые волосы, свисавшие черными сосульками по сторонам его бледногоот кокаина и портвейна лица. Глубоко посаженные глаза смотрели сквозь собеседника,как рентгеновские лучи, видя все его потроха. При этом он обладал совершеннообескураживающей детской улыбкой, но применял ее исключительно в компанииабсолютно близких и надежных людей, то есть только в нашей комнате. Женщиныбегали за ним, как сумасшедшие, и снимали трусы раньше, чем он обращалв их сторону внимание.Вольдемар учился в институте дольше всех нас. Сначала он поступил нафакультет прикладной к эпохе станковой живописи, оттуда перебрался на танково-хореографический,затем - на медицинско-режиссерский, театрально-юридический и т.д., покане осел на пару лет на литературно-инженерном. Писал Бессов в основномавантюрные романы по событиям собственной жизни. Все они заканчивалисьтем, что в живых не оставалось ни одного героя, даже самого второстепенного,за исключением главного, во всем похожем на автора.Спал я на нижней койке, как раз под Вольдемаром, о чудовищной любвеобильностикоторого в институте слагались легенды. Мне это было известно лучше, чемкому бы то ни было. Продавленная в любовных боях сетка его койки едва некасалась моего лица, и на это лицо постоянно сверху что-то капало. Поэтомуя приучился спать под зонтиком, в чем была даже какая-то прелесть. Сначала,словно приближающаяся гроза, гремит и грохочет расшатанными железными суставамивольдемарово лежбище. Потом по зонтику ударяют первые, еще редкие и робкиекапли. И наконец нависшая надо мной и ходящая ходуном железная туча разряжаетсякоротким, но обильным ливнем. Крики, стуки, хрюки стихают, в воздухе разливаетсязапах сырых каштанов, хлопает дверь и раздается мелодичный храп умиротворенногодушой и телом Вольдемара.По вечерам, когда водились денежки, мы втроем посещали коммерческиерестораны. Какая-то манящая порочная сладость была разлита в атмосферекабаков. В ней мешались запахи нескудной пищи, острых соусов и приправ,женских духов и подмышек, мужского одеколона и табака. Звон ножей и фужеровоттенял приглушенный говор посетителей. Дергала за душу скрипочка. Розовоймякотью светилось на срезе филе-муаль соус мадера, подрагивал на вилкемаринованный грибок, искрилась в хрустальной розетке осетровая икра, изхрустальной же стопки с любовью заглядывала в рот холодная водочка... Апотом - случайно пойманный в табачном дыму откровенный взгляд блестящихглаз, горячечный трах на ступеньках лестницы, парковой скамейке, у стенкидома, где твою моментальную возлюбленную ждут муж или родители...Кто думал тогда о скверне и грехе? Кто променял бы одну шальную ночьна тысячу праведных? Кому грызла сознание мысль о чести смолоду?На общей общежитской кухне редко пахло вкусно, обычно - картошкой вмундире, в лучшем случае - жареным салом, присланным из дома деревенским.Мне посылок ждать было не от кого и неоткуда, поэтому по утрам, если Аринакормила грудью кого-то другого, я варил в латунной джезве желудевый кофе.В одно из таких мутных утр я услышал за спиной медовый женский голос:- Огоньку не найдется, коллега?Обернувшись, я увидел прислонившуюся к дверному косяку Фаину - молодуюособу с пышными формами. В нагло распахнутом вишневом шелковом халате онабыла голее, чем без него, но смотрела скромно, томно - сама невинность.Фаина пользовалась репутацией институтской львицы - спала только с теми,кого выбирала сама, и это почему-то всегда оказывались сынки народных артистовСССР, лауреатов Сталинской премии, чиновников МИДа или генералов ГБ. Говорили,что ею не брезговал и ректорат.- Только в обмен на минет, коллега, - тихим голосом пай-мальчика ответиля, сам пораженный тем, что произнес.Фаина вспыхнула так, что я испугался за ее пышные черные волосы - вдругзагорятся. Но подошел, зажег спичку, от которой она прикурила длинную душистуюпапироску, широко раздувая и без того широкие ноздри.- Ой, а что это у вас, коллега? - испуганно спросил я, и прежде, чемФаина успела среагировать, плюнул на палец и и попытался оттереть им крохотноетемное пятнышко в двух сантиметрах от шоколадного околососкового кружка.- Это родинка, мать твою, - резко оттолкнула она мою руку, но потомзадержала в своей и сказала:- Я и раньше знала, что ты больной на голову, но мне рассказывали,что головка у тебя крепкая.- Да чего люди не сбрехнут. Ну, а как насчет взаимовыгодного общенияи обмена маленькими услугами?- Учти, Алексис, я тебя ненавижу, и сегодня вечером ты узнаешь, какя умею это делать...Хорошо отоспавшись днем на лекции по диалектическому материализму,в назначенный час я два раза стукнул в дверь фаининой комнаты. Она единственнаяимела в институте привилегию жить одна. Я посещал ее, конечно, в первыйи, надеялся, в последний раз. Комнатка была маленькая, но очень уютная:с занавесками в цветочек на окнах, с чистым половичком на полу, картинкамина стенах. Большую часть пространства занимала, естественно, крепкая деревяннаякровать - покрывало на ней с намеком было частично откинуто. Я достал изкармана бутылку коленвала, из другого вынул толстый желто-зеленый соленыйогурец, облепленный табачными крошками, и положил на стол - рядом с запотевшейбутылкой шампанского, открытой коробкой шоколодных конфет и вазой с яблокамии апельсинами.Формы Фаина имела такие, что их не скрыло бы и трехболтовое водолазноеснаряжение, а из находившегося на ней брючного, сиреневого шелка костюма,расшитого райскими птицами, она просто выпирала. Одна часть меня, расположеннаяв месте, где сходятся ноги, просто ныла от желания схватить эту сытую,наглую, уверенную в себе, самодовольную самку, разорвать в клочья ее дорогуюпижаму и затрахать во все дырки, не спрашивая, как ей это нравится. Ноконтуженная голова почему-то однозначно говорила 'нет'. Я послушался, налилпобыстрее в бокал для шампанского водки, выжрал ее и закусил конфеткой.Фаина медленно цедила шампанское, затем достала с полки рукопись и прочиталаотрывок из своей новой повести о жизни гуцульских нимфоманок и минетчицс такими подробностями, что только еще один бокал белой пригасил пламяв паху. Видя, что я не собираюсь предпринимать активных действий, Фаина,глядя мне в глаза своими черными немигающими агатами, расстегнула и снялаблузку, стянула брюки и приблизилась, неслышно ступая босыми ногами пополовичку:- Ведь ты меня боишься, Алексис? - прошептала она и мазнула белой,круглой, тяжелой грудью по моим губам. - Ведь ты трахаешь только швальинститутскую и блядей вокзальных, да? А настоящей женщины у тебя никогдане было, да? И ты просто не знаешь, как это делается, да?Я сидел с полуоткрытым ртом, и груди, которыми она во время монологамазала по моим губам, блестели от слюны.- Я тебе сейчас покажу, как я ненавижу таких, как ты...Я взял со стола недогрызенный огурец, засунул ей в розовые, кружевные,прозрачные трусики, которые только и оставались на ней, поцеловал в глубокийпупок, поклонился и вышел, чувствуя, как тяжелыми камнями колотят меняпо спине жуткие, никогда не слышанные прежде гуцульские маты...Отказать женщине иногда труднее, чем добиться ее. Добиться женщиныиногда интереснее и труднее, чем взять ее - уже согласную, уже решившуюся,уже потряхиваемую легким ознобом желания. Ну что добавит бесцеремонноевторжение твердого в мягкое к тому азарту охоты, ловушкам, интригам, играм,тратам душевных сил, ума, таланта, денег, - всему, что предшествует падениюна спину загнанной в угол жертвы? Фаина не без оснований считала себя царицейинститутского бала. Она имела влияние и привилегии, кого хотела и когдахотела. Ее покровительства искали, ей прислуживали. Власть ее, без преувеличений,была значительной. Но я-то не признавал над собой никакой власти, кромевласти любви. Когда тебя снимает в ресторане заскучавшая без ласк занятогосоветского мужа жена, - это одно. Когда тебя снимает прихоти ли, доказательствали своей власти ради Фаина, - это другое. Я не жалел о том, что унизилв ней местечковую княжну. Я жалел в ней женщину, которая никогда не узнает,как нежен, ласков, добр, заботлив, неистощим на выдумки, бескорыстен ищедр может быть Алексис в постели...Фаина исчезла на несколько месяцев - говорили, что сопровождала в загранпоездкукого-то из минкульта. Вскоре после ее возвращения я подослал к ней Витольда- в шпионских целях и под предлогом сбора средств на нужды бедствующихмолодых писателей Владивостока. Чуть позже я увидел их на лавочке в институтскомскверике - Фаина чистила асидолом потускневшую серебряную заплату на пробитойголове Витольда. А потом Витольд тихо свернул свой гамак, перевязал веревочкойполное собрание сочинений Льва Николаевича Толстого и переехал жить к Фаине,которая стала впоследствии одним из руководителей молодежного Интернационала.Но это было позже, а во время ее отсутствия самым важным событием общаговскойжизни стала безногая нищенка. Ее подобрал где-то на помойке Вольдемар,пронес в чемодане в общагу и пустил по этажам, в результате чего половинамужского населения института и четверть женского заполучили изысканныйбукет кожных и венерических заболеваний....Окружающая среда из окна общежития, с парты институтской аудитории,из-под раздвинутых над головой небритых женских ног, со страниц газет,из заблеванного умывальника ресторана, с колокольни Ивана Великого, изчерной тарелки репродуктора, из набитого плотной людской массой вагонаметро, из праздничной колонны демонстрантов, с исписанных фантастическойпохабщиной и испещренных дырками стен засранных общественных туалетов представляласобой странную слоистую структуру. Вот, кажется, улица. По ней идут серыелюди, дребезжат желтые трамваи, на обочине лежит пьяный мешок с дерьмом- типичная улица городской окраины. На эту улицу можно выйти, влиться всерый людской поток, лечь рядом с мешком или уехать на трамвае. И все равноулица и я будем существовать отдельно друг от друга, жить каждый своейжизнью. Это ощущение пребывания в параллельных, не пересекающихся мирахне оставляло меня в метро, на лекции, в орущей толпе первомайской демонстрации,опорожняющим кишечник на глазах стоящих в очереди таких же засранцев, жаждущимзасунуть звенящий от напряжения член в первую попавшуюся дырку, слушающимречь Великого Вождя...Кто мы все в этом мире? Что нам нужно друг от друга, кроме исполненияопределенной функциональной роли? Почему вокруг такая зияющая пустота извенящее одиночество? Зачем и кто я сам - плательщик членских взносов вдобровольное общество спасения на водах или вожделенный член для чьей-томокрой щели? Читатель чужих книг или покупатель пшенной каши в столовой?невоздержанный употребитель сладких и горьких вин или шатающаяся тень намокром асфальте аммиачной подворотни?Несомненно, я был очень высокого мнения о себе, если задавал такиевопросы. Хотя, казалось бы, никаких особых причин для такого самомненияне было. Ну, прочитал несколько томов всем известных классиков. Ну, могусвязно озвучить две-три довольно банальных мысли. Рост - средний, волосы- темно-русые, глаза - серые, ноги чуть-чуть кривоваты, руки - крестьянские,граблями, что никак не соответствует моим собственным строгим представлениямо представителе аристократической породы, к каковым, без всяких сомнений,я себя относил. Откуда же тогда это высокомерие, это презрение к плебсу,улице, толпе, и тут же - страх перед вызовом в деканат в сочетании с неразборчивостьюв еде, выпивке, женщинах?Занудное копание в своих внутренностях, пошлая рефлексия отравляликровь скепсисом, что отнюдь не торопило жизнь дать ответы на мои вопросыили попытаться измениться в сторону моих о ней представлений. Она текласебе и текла, как мутная полноводная река, несущая в и на своих волнахсверкающие белизной лайнеры, фекалии канализационных стоков, венки из желтыходуванчиков, сбросы химических заводов, живых рыб и дохлых утопленников,закручивалась в водовороты войн и революций, билась, как припадочная, напорогах маниакальных идей переустройства, круто сворачивала в отведенныеей бетонные каналы и шлюзы. Все мы были сами по себе. И если бы не редкие,озаряющие муть текущего потока вспышки, то жизнь, конечно, не имела быникакого смысла....Любава была некрасива: длинная, сутулая, с ужасным обвислым носом,с жалким, плачущим выражением глаз побитой собаки. Одевалась она, словноиз лавки старьевщика: в какие-то долгополые серые юбки, коричневые жакеты,нелепые черные боты. Хорошие каштановые короткие волосы у нее естественнымобразом вились, но и их она умудрялась стянуть железными заколками и засунутьпод жеваный фиолетовый берет. Тихая, незаметная, сливающаяся, как ящерица,с окружающим фоном, она незримо присутствовала среди нас - никогда нельзябыло сказать, здесь она еще или ее уже нет. Но на одном из творческих семинаровона прочитала стихотворение, от которого у меня судорогой свело сердце.Про женщину, которая влачит жалкое существование домашней мебели, которуюникто не замечает в ее серо-буро-зеленом халате. Она слилась с кухней,где все краны текут, закопченные стены, мутное окно. И вот как-то весной,увидев за окном журавлиный клин, эта женщина встает на подоконник шестогоэтажа и прыгает в небо. Комочком лягушачьей кожиЛежал халат на мостовой,И в небо утренний прохожийСмотрел, качая головой, -так заканчивалось стихотворение.Грубый мужлан, воображающий себя аристократом духа, я на пуантах подошелк Любаве после семинара и спросил разрешения поцеловать ей руку. Она покраснеладо слез, но руку протянула жестом княгини, приученной к этому с детства.Как ни странно, она действительно оказалась потомком древнего славянскогорода, в котором темно от графов и князей, дипломатов, придворных художникови фельдмаршалов. Мы до ночи бродили с ней по усыпанным опадающими листьямибульварам и скверам, зябли на холодном сыром ветру, но не могли расстаться,испытывая упоительное чувство духовного сродства. Оказывается, мы любилиодних поэтов и художников, одну музыку и даже одни и те же блюда. Любавабыла прекрасно образована, утонченно воспитана, я бы даже сказал изысканнав своих манерах, поведении, мягком ненавязчивом общении. Сквозь ее некрасивоелицо на меня глядела нездешней красоты душа, и я купался в ней, как грешникв святой воде.С облаков тонких материй наших бесед и счастья духовного единения мы- о, горе! - слишком быстро спустились на землю. И виноват в этом был я,не обративший вовремя внимания на то, что она стала задерживать мою ладоньв своей, осторожно гладить ее, как бы в неконтролируемом эмоциональномпорыве прижимать на мгновение к груди. Токующим глухарем я разливался проМандельштама и Гумилева, а в это время, склонившись к моей груди, тихоумирала от банального плотского желания изумительная в душе и страшненькаяснаружи женщина, которой, как и всем, хотелось быть просто любимой, желанной,ласкаемой. На ее счет у меня не было и не могло быть никаких намерений.Я пользовался ею как источником чистой культуры, грелся возле нее, каку костра, - одинокий путник в духовной пустыне. И мыслей задрать ей плотнойвязки серую юбку или залезть под толстый коричневый жакет не было у меняв помине.Мы с Любавой допивали третью бутылку молдавского 'Алиготе' и говорилио проходившей в те дни в Пушкинском музее выставке французских импрессионистов,когда в комнату ввалился обыденно пьяный Вольдемар, волоча за собой какое-тосущество неопределенного пола, но с очень громким голосом.- Да не тащи ты меня так, трипиздоблядский мандопроход, - верещалосущество, - я сама, страхоуебище ты эдакое...Любава сжалась в комочек и инстинктивно прижалась ко мне за защитой.А Вольдемар, не замечая нас, закинул существо на свою верхнюю койку, могучиммахом вспрыгнул туда сам и... Я обреченно раскрыл зонтик. Сидя под ними обнимая дрожащую от ужаса Любаву, я ждал окончания грозы и пытался что-тоговорить в маленькое ушко моей собеседницы. Но что можно услышать, когданад головой проносится курьерский поезд? После того, как беспощадно оттраханноеВольдемаром существо было выброшено за дверь и сверху раздался могучийхрап, я попытался как-то разрядить ситуацию:- Давай выпьем за то, чтобы...Тост прервал любавин пальчик, прижавшийся к моим губам. За окном моталсяна ветру фонарь под жестяным колпаком, и в его блуждающем туда-сюда светея близко-близко увидел ее глаза - огромные, провально темные, смотревшиена меня с каким-то неизвестным мне доселе выражением.- Я хочу, чтобы ты меня поцеловал, - скорее угадал, чем услышал я.Губы у нее были сухие, плотно стиснутые. Она прижала их к моим и замерла.Боже, какая она была худая - вся из тонких жердочек и веточек! Какая неловкая,неумелая, зажатая! Она очень хотела со мной того, чему только что сталаневольной свидетельницей, но ни единый кусочек ее тела не представлял,что ему нужно делать, как себя вести, на что и как откликаться. Удивительно,что она уже побывала замужем и при этом оставалась натуральным плоскимтюфяком, набитым слежавшимися сухими водорослями. Нет, этот образ для нееслишком примитивен. Ее женское естество напоминало скорее инструмент, незнавший руки настройщика. И я медленно, осторожно, по возможности нежнои где-то даже робко стал пробовать клавиши этого инструмента, пытаясь извлечьхоть какой-нибудь внятный звук. Я натыкался на остро торчавшие позвонки,на стиральную доску грудной клетки, на твердые края таза. Я не нашел ниодной мягкой выпуклости - даже покрытый птенячьим пухом лобок был твердым,как бильярдный шар. Такое тотальное отсутствие грудей мне позже встретилосьв жизни только однажды. Я не хотел ее совершенно, боялся к ней прикасаться,чтобы она не услышала, как мне это страшно. Но и не мог не выразить ейсвою бесконечную благодарность за то, что она есть на свете - такая нелепая,некрасивая, тонкая, умная, благородная. Я сделал все, что мог, складываяи раскладывая существующие словно отдельно друг от друга части ее хрупкоготела. Я выложился полностью, но не уверен, чтобы она почувствовала хотьчто-нибудь.- Мы, наверное, поторопились, - задумчиво сказала она, уже одевшисьи стоя у двери. - Прости, я, наверное, никогда не пойму, зачем люди делаютэто. И еще... я не виновата, что полюбила тебя сразу, как только увидела...В благородстве любавиной натуры, в чем-то, может быть, даже противоестественном,я смог убедиться еще раз уже через несколько дней.- Мы сегодня приглашены в гости, - сказала она. - Я познакомлю тебясо своей лучшей подругой. Она... В общем, она совсем не такая, как я...Мы приехали на такси к старому большому купеческому особняку в центрегорода. Любава расплатилась, не обращая внимания на мои слабые протесты.Огромная дубовая дверь охранялась двумя битюгами-гэбэшниками, в вестибюлеза остекленной конторкой сидела чинная старушка-консьержка. Любаву здесьзнали, меня же оглядели с головы до ног с откровенным недоумением.- Это мой товарищ по институту, мы к Струмилиным, - довольно резкобросила Любава и решительно пошла к лифту, держа меня под руку.В доме было всего два этажа, но с первого на второй ходил лифт, и этомне понравилось.- Инесса, познакомься, это Алексис, я тебе о нем рассказывала. Алексис,это Инесса, моя лучшая подруга, - представила нас Любава.Мы с Инессой только переглянулись и поняли, что эта встреча окажетсядля нас роковой, как могли позволить себе писать романисты в прошлом веке.Они, две молодые женщины с противоположной от меня стороны жизни, стоялирядом, и не было на свете ничего более далекого друг от друга. Примерноодного роста, но Любава шатенка, а Инесса - натуральная пепельная блондинка.Любава прятала свои косточки под толщей одежды, а Инесса смело обнажалагрудь, ноги. Ее зеленые с желтыми искрами глаза смеялись, большой яркийрот широко улыбался, обнажая безупречные белые зубы. Одетая в некое подобиебелой туники, подпоясанной золотым ремешком, Инесса двигалась быстро, ловко,грациозно, как пантера-альбинос. Она вся была светом, энергией, задором,озорством, лукавством и еще черт знает чем. Я только увидел ее, и менязаколотило, будто заполучил в задницу электрический провод.Плохо помню, что мы ели - какой-то жюльен из шампиньонов, заливнуюрыбу. Язык не воспринимал вкуса армянского конька и зеленого шартреза.Любава заставила меня читать стихи, которые считала основополагающими длясозданного мною нового поэтического направления - эмоционализма: ...Официантки с криком бьют посудуИ, с наслажденьем в волосы вцепясь,Мордуются в угаре и бедламе...Мы коммунизм - вот этими руками,Под пьяный шум и громко матерясь.Стихи, надо сказать, произвели на Инессу впечатление. Она посмотрелана Любаву, на меня, вздохнула, словно хотела что-то сказать, но вместоэтого подбежала ко мне, взяла мою голову в свои руки и впилась в губы долгимпоцелуем, от которого я едва не задохнулся. Любава сидела, одновременногордая достигнутым эффектом и несчастная, понимая, что ее идея свести насс Инессой на радость друг другу выводит ее саму далеко за скобки нашегоинтереса. На балконе, куда я вышел покурить, Инесса сказала:- Здесь оставаться нельзя - муж имеет привычку возвращаться из командировкибез предупреждения. Проводи Любаву и жди меня в скверике возле общежития.Я начал уже вторую пачку папирос, когда в свете мотавшего пьяной башкойфонаря увидел в дальнем конце аллеи Инессу. Я вскочил и побежал ей навстречу.Мы столкнулись, как два локомотива в тумане, больно стукнулись зубами,я почувствовал во рту соленый вкус чьей-то крови. Переступая, словно стреноженными,ногами, мы приблизились к стволу старой липы, на ходу расстегивая, задирая,стягивая одежду. И в это время пошел дождь - настоящий ливень, стена воды.Липа какое-то время сдерживала этот водопад, но через несколько минут мыуже вымокли до нитки. Нас трясло, как неопохмеленных алкоголиков, от холодаи возбуждения, но оторваться друг от друг было выше наших сил.- Алексис, дорогой, ты исцарапал мне деревом всю задницу, - простонала,смеясь Инесса.Кое-как прикрыв наготу, мы побежали к общежитию. Я поднял решетку испрыгнул в колодец окна полуподвального этажа. Этим ходом через душевуюпользовались все, кто хотел провести в общежитие нелегала. Еще через минутумы стояли с Инессой под струями горячего душа и я смог, наконец, хотя бычастично поделиться с ней распиравшей меня силой и напором. После этого,проскользнув мимо спавшей вахтерши, мы пошли по коридору первого этажа,открывая все двери подряд в поисках первой свободной койки.- Ты - чудовище, - влюбленно шептала Инесса. - У меня все тело болиттак, будто я упала со скалы, но я хочу еще, еще и еще...В одной из комнат на шестом уже этаже, на седьмой день нашего помешательства,мы обнаружили банку с сырыми яйцами и вспомнили, что за все это время съелитолько две морковных котлеты, полбулки хлеба и выпили чайник воды. Мы пилисырые яйца без хлеба и соли, языком я катал желтки по ее телу, пытаясьзагнать, как в лузу, в пупок и ниже, ниже. Наконец, мы просто провалилисьв жаркое забытье, и такими - на полу чужой комнаты в институтской общаге,липкими и клейкими от пота, спермы и яичных белков, не рассоединившимисяпосле последнего контакта - нас нашел инессин муж - старший инспектор ВВСгенерал-майор Георгий Струмилин. Он зашел, рывком поднял ее на ноги, завернулв сдернутое с ближайшей койки одеяло и увел - как хозяин загулявшую сучку.На склоне лет можно спокойно порассуждать о странностях и превратностяхлюбви, когда тело не томит желание, когда не мучаешься по ночам в одинокойпостели от тянущей боли в переполненном спермой низу, когда не нужно истязатьсебя онанизмом где-нибудь в заброшенном на край света гарнизоне среди такихже измученных вынужденным воздержанием страдальцев. Можно и порассуждать,и испытать запоздалую платоническую влюбленность, и не знать больше проблемс бешеным краном, в котором пересохла влага. Но до этих спокойных лет надоеще как-то дожить.У меня забрали не Инессу, у меня вырвали сердце вместе с членом. Всеженщины, в упрощенном толковании, устроены, в принципе, одинаково, но толькосчитанные единицы из них настроены на ту же эмоциональную, чувственную,интеллектуальную и духовную частоту, что и ты. Встретить такую и попастьс ней в резонанс - чудо, возможное только несколько раз в жизни и то нев каждой. Это подарок судьбы - то, ради чего только и стоит появлятьсяна свет и мучаться, и страдать, и терпеть, и ждать. Это даже не любовь,потому что невозможно представить, что жить на таком накале можно долго.Это нечто альтернативное по знаку таким стихийным явлениям, как землетрясение,наводнение или извержение вулкана, но равное им по тротиловому эквивалентувыбрасываемой энергии. Это абсолютное растворение собственного 'я' в другоми одновременно возведение его в бесконечную степень. И это единственное,что может и делает человека человеком.И вот у вас вырывают это с мясом и кровью и уносят, как кусок телячьейвырезки. И вы лежите - весь в дерьме, боли, крови, отчаянии посреди суетящегосямуравейника огромного общежития в центре столицы вашей родины. И то, чтов вас осталось живого, мечется, как угорелое, в поисках хоть какого-нибудьнетривиального выхода и видит, что все выходы тривиальны: убить себя, убитьего, просто кого-нибудь убить, или еще проще - напиться.Когда в общежитии меня перестали угощать бесплатно и тем более даватьв долг, я пошел на ту самую улицу, о которой еще недавно отзывался с такимпренебрежением. И оплеванная мной улица открыла свое истинное лицо - лицогуманиста, демократа, человеколюба и страстотерпца.В винном отделе большого магазина ко мне сразу же подошли два человекав рабочих спецовках:- Третьим будешь?Я кивнул.- Гони рубль!Я развел руками.- Тогда продай что-нибудь!Я оглядел себя и пожал плечами.- Ах, распромать твою! Ну купи тогда у нас... да вот хоть это, - иодин из работяг достал из кармана большой гаечный ключ.Я вытаращил глаза: как, дескать, я могу чего-то купить, если у меняи рубля нету.- А выпить хочешь?Я вытянул вперед ходуном ходившие руки.- Да, братан, крепко тебя достает...Работяги переглянулись, пошептались, подошли к прилавку и вернулисьс бутылкой водки. Один из них вытащил из безразмерного кармана спецовкистакан с отпечатками пальцев целой бригадиры, сорвал зубами крышку с бутылкии, отсчитав семнадцать бульков, протянул мне, но увидел, что сам я удержатьстакан в руке не могу. Тогда он, как медбрат на поле боя, запрокинул моюбезжизненно болтавшуюся голову и осторожно влил в глотку спасительное зелье.Они с сочувствующим вниманием следили за реакцией моего организма,но реакции не последовало.- Что, не забирает?Я помотал головой, отчего она чуть не отлетела.Вслед за первым последовал второй стакан, и работяги, махнув на менярукой, быстро допили остатки и покинули магазин.Водка, конечно, действовала, но не так, как хотелось бы. Хотелось отключиться,упасть и долго-долго не приходить в себя. Вместо этого внутри разгораласьзлая ярость, в голове роились кровожадные мысли о наказании виновниковмоих страданий, ненависть к человечеству скрежетала на зубах.- Извините, сударь...Я с трудом повернул тело на двадцать градусов влево и увидел двоихочень прилично одетых пожилых джентльменов.- Мы случайно наблюдали разыгравшуюся здесь только что сцену и былибуквально потрясены тем, как вы пьете. Мой товарищ утверждает, что воттак, без горячей и вообще какой-либо закуски нормальный человек большедвух стаканов выпить не может. А я ему говорю, что советский человек приопределенных обстоятельствах может и больше...Я кивнул.- Вас не обидит, если мы предложим вам выпить еще?- Не-а, - наконец-то я смог вымолвить слово.К пожилым джентльменам подтянулась группа болельщиков. Узнав, в чемдело, они начали делать ставки.- А когда вы последний раз ели? - интересовались заинтересованные лица.- А сколько вы можете выпить в принципе?- А почему вы, такой молодой и красивый, вообще пьете?- Хочу и пью! - отрезал я, стоя среди толпы любопытных с третьим посчету стаканом водки в течение последних пятнадцати минут, как какой-нибудьсоветский военнопленный из 'Судьбы человека'.- Поехали! - весело крикнул я, вспомнив Юрия Алексеевича Гагарина,и медленно высосал водку.Желудок возмущенно буркнул что-то вроде 'не понял', а я перевел длянеуслышавших:- Дайте закусить!- Мы так не договаривались! - зашумела толпа. - С закуской каждый дураксможет! Дадим, но только после четвертого!- Нет, сейчас! - прекратил я дискуссию. - Хочу карамель 'Дюшес'!Из толпы высунулась сморщенная старушечья лапка с карамелькой. Я взялее, внимательно осмотрел, понюхал и потребовал:- Наливай!Я еще помню этот четвертый стакан визуально. Я даже помню, что поднесего к губам. Но дальше - полный провал, к которому, желанному, пришлосьидти столь трудным и унизительным путем.Я проснулся от судорожных рвотных позывов и невыносимой головной боли.Ощущение было таким, словно внутри пустой черепной коробки полно больныхмозолей, а по ним бегают тяжелые оловянные тараканы, оглушительно топаяногами. Я попытался поблевать, но из желудка сумела выползти только жалкаяструйка желчи, а тараканы после этого окончательно взбесились. Подыхатьв расцвете лет, не докурив последней папиросы, не долюбив десяток-другойвеселых поблядушек, очень не хотелось, и я начал борьбу за жизнь.Не поднимаясь, медленно, одну за другой спустил на пол ноги, потомпостепенно переместил туда же оставшуюся часть тела. Оказалось, что я лежув удобной, мягкой постели, застеленной чистым бельем, а пол - паркетныйи холодный.- Значит, я не в общаге, - подумал я, стоя на четвереньках. - А гдетогда?Осторожно подняв голову, я увидел в дальнем конце комнаты проем быстросветлевшего окна. Когда я добрался до него, солнце уже встало. За окномрасполагался не то парк, не то сад, носились, играя, две русские борзые,прогуливался, скрестив руки за спиной, человек. Совершенно очевидно, чтоэту местность я никогда раньше не видел. Развернувшись на 180 градусов,я оглядел комнату. Больше всего она напоминала просторный кабинет из прошлоговека. Две стены занимали застекленные шкафы с книгами, на письменном столеразмером с бильярдный стоял бронзовый письменный прибор в виде орла, клюющегодобычу, рояль с откинутой крышкой украшался бронзовым канделябром с оплывшимисвечами, а спал я, как выяснилось, на большом кожаном диване, возле которогостоял столик на колесиках, а на нем - три бутылки минеральной воды. Боже,боржоми, причем холодный! Выпив бутылки одну за другой, я сидел голый надиване, думая, где бы достать покурить.Скрипнула дверь, и на пороге появился пожилой джентльмен в синих брюкахи вишневом клубном пиджаке с золотыми позументами.- Доброе утро, друг мой, - вкусным баритоном произнес он. - Нуте-с,как наше здоровье?- Очень хреновое. И курева нет, и одежды, и где я, не знаю...- Вы в Петербурге, естественно, то бишь в Ленинграде.- Занятно. А вы кто будете?- Позвольте представиться: Евгений Сигизмундович Каменецкий, ваш покорныйслуга.- Мне ваше имя ни о чем не говорит.- Возможно. Мы встретились при достаточно необычных обстоятельствах.Впрочем, у нас еще будет возможность поговорить подробней. А пока вас ждутванна и завтрак. - Он протянул мне голубойПЮГДЕКШ kyiv apartaments rent ЮПУХРЕЙРСПМШИ БХГСЮКХГЮЖХЪ РПСАНЦХА ДНПМНЛ ЩПНГХЪ ЬЕИЙЮ ЛЮРЙЮ ДНЯРЮБЙЮ ДПНБ БХУПЕБНИ РЕОКНЦЕМЕПЮРНПШ БЮК ПЕДСЙРНП ОНБНПНР ЩКЕЙРПНХМЯРПСЛЕМР ЛЕРЮАН БЮК ПЕДСЙРНП ОНБНПНР ОПНТЕЯЯХНМЮКЭМШИ ОЯХУНКНЦ БШДЕКЕМХЕ ЙХЯКНПНДЮ БЕВЕПМХИ ОКЮРЭЕ ПНКЭ ЯРЮБЕМЭ ЮМХЛЮЖХЪ 3d ЦПЮТХЙ ЙЮПК ЦХПЪ ЙНПОЮПЮРХБМШЕ ОПЮГДМХЙ ПЮГБЮКЭЖНБЙЮ ОНДНЦПЕБЮРЕКЭ ЮДЕМНЛЮ ОПЕДЯРЮРЕКЭМШИ ФЕКЕГЮ ЙСКЕП 478 СВХРЭЯЪ РЮМЦН ОПХАНП ЙПШЯЮ ЙСОХРЭ МХООЕКЭ ЯЕПБЕПМШЕ ЙНПОСЯ ЙНМЯНКЭМШИ ОЕПЕЙКЧВЮРЕКЭ ЩРХЙЕРХПНБНВМШЕ ЛЮЬХМЮ ЦПСМР ДНЯРЮБЙЮ ЙЮМЖЕКЪПХЪ ЯКХЛ КХТР ЮМРЕММЮ ЮКЕЙЯЮМДП БЕПРХМЯЙХИ. ФЕКРШИ РЮМЦН ДХЯОНПР БНЯЯРЮМНБКЕМХЕ АСУСВЕРЮ РНМХПНБЙЮ ЯРЕЙНК ТНРНОЕВЮРЭ ЖЕОМНИ ЙНМБЕИЕП ЦЕНПЕЬЕРЙЮ ЯНТР ЮБРНЬЙНКЮ ДНАПШИ РЕОКН ЬЕКЙНБШИ ЙНБПШ КЕВЕМХЕ ЦНКНБНЙПСФЕМХЕ ЛСФВХМЮ БШУНДМНИ ЮЩПНАХЙЮ ЙСОХРЭ МХООЕКЭ ПЮДХЮР ЦЮГНМНЙНЯХКЙЮ dolmar ЛСЯНПМШИ ОЮЙЕР ЦНКНБЙЮ БХМРНПЕГМШИ ЦЮГНМНЙНЯХКЙЮ black decker МНФМНИ ОКЮЯРШПЭ ДЕБЕКНОЕПЯЙЮЪ ЙНЛОЮМХЪ БЕВЕПМХИ ОКЮРЭЕ БМЕЬМХИ ЮМРЕММЮ ЦЮГНБШИ ГЮОПЮБЙЮ ОКЮЯРХЙНБШИ ОЮЙЕР ГЮЙЮГ НАЕД БЮГЮ 21102 macintosh ГЮРЕМЕМХЕ БХРПХМЮ НЦМЕЯРНИЙХИ ЙПЮЯЙЮ ЯСЬХКЭМШИ ЛЮЬХМЮ frigidaire mobil pegasus ЙСОХРЭ ДФНИЯРХЙ АЮУХКЮ НОРНЛ ОНЛШРЭ ОНРНКНЙ МСФМШИ АХКЕР summer ЙСУНММШИ ХМТНПЛЮЖХНММШИ БЮКЮЮЛ ОЮГК ОПЮЛШЬКЕМШИ ЮКЭОХМХГЛ ОНЬХБ ЙНПОНПЮРХБМШИ ЙНЯРЧЛ ЮМЙЕРХПНБЮМХЕ ОЮПЙЕРМШИ КЮЙ ЛЮЯЙЮ ЙНЯЛЕРХВЕЯЙХИ НФХПЕМХЕ ЯОЕЖНАСБЭ НОРНЛ vps vds ПЮГНЦПЕРЭ БВЕПЮЬМХИ НАЕД